Слух о том, что в городке находится американский полковник, быстро распространился, и вскоре к Пашу и его людям явились два высокопоставленных офицера войск СС. Они желали сдаться американцам вместе со своей сотней отрядов, укрывшихся в соседних горах. Они, конечно, были уверены, что у полковника под командой должно быть не меньше полка. Полковник Паш, посмотрев на карту, приказал им привести их людей к указанным местам и в указанное время на следующее утро. Затем он приказал своим офицерам охранять все дороги и принять сдачу. К несчастью, один лейтенант, видимо уставший и потерявший способность быть внимательным, внезапно ляпнул в присутствии понимавших по-английски офицеров СС: «Но, полковник, ведь нас же всего семь человек!»… Через час миссия Алсос поспешно ретировалась в безопасное место и не возвращалась в Урфельд до тех пор, пока наша армия действительно не заняла его.
Через несколько дней пал Мюнхен. Здесь Карл Бауман с несколькими офицерами и солдатами разыскал Вальтера Герлаха, возглавлявшего ядерные исследования и вообще все исследовательские работы в области физики за последние годы. Нашли они и Дибнера, а также уран, забранный гестаповцами из тюрингенской лаборатории, и привезли немало интересных документов.
Я только что вернулся в Гейдельберг, когда туда же привезли Гейзенберга. Я сердечно приветствовал своего старого друга и бывшего коллегу. Исключительно под влиянием минуты я сказал:
— Не желаете ли вы ехать в Америку работать с нами?
Но он был еще слишком полон сознания своей значительности и чрезвычайной важности выполняемой им работы, чему, собственно, и приписывал свое интернирование.
— Нет, я не хочу уезжать, — сказал он, — Германия нуждается во мне.
Он часто говорил подобные вещи и раньше, но сейчас, может быть, он был и прав при условии, однако, что его контакт с нацистами не слишком изменил его. Он уже потерял доверие некоторых своих коллег-антинацистов.
— Если американские коллеги желают узнать что-нибудь об урановой проблеме, — продолжал он, — я буду рад показать им результаты наших исследований, если они приедут в нашу лабораторию.
Досадно и смешно было слушать эти слова. В то время мне уже было определенно известно, насколько больше мы знали и понимали в той проблеме, которую он имел в виду. Но я не имел права говорить ему о наших достижениях, а поэтому не противоречил, а ограничился благодарностью и оставил его пребывать в безмятежной уверенности, что они далеко опередили нас.
Я много лет знал Гейзенберга. Еще летом 1925 года он был у меня в Голландии. Несколько раз он бывал в Соединенных Штатах Америки и проводил летний отпуск вместе со мной в Мичиганском университете. В свой последний визит туда перед самой войной, в июле 1939 года, он гостил у меня.
Гейзенберга и сейчас считают величайшим немецким физиком-теоретиком и одним из величайших в мире. Его вклады в современную физику не уступают по значению тому, что сделал Эйнштейн.
Гейзенберг открыто боролся против нацистских крайностей. Ему даже удалось опубликовать в гитлеровской газете «Дас шварце корп» статью, где он защищал эйнштейновскую теорию относительности. За это он подвергся жестоким нападкам нацистов, особенно одного физика крайне нацистского направления, Иоганнеса Штарка. В передовой статье той же газеты он разнес Гейзенберга и других физиков-теоретиков, назвав их «белыми евреями». Штарк, как и Ленард, стал нацистом еще задолго до прихода Гитлера к власти. В 1919 году он получил Нобелевскую премию. Но его последующая работа в области физики была настолько плоха, что даже нацисты поняли это, но, учитывая его преданность, сделали его президентом Бюро стандартов; однако и там он продержался недолго.
Гейзенбергу много раз предлагали переехать в Соединенные Штаты Америки, но он был настолько убежден в значительности своей роли в Германии, что постоянно отказывался эмигрировать. Он всегда был убежден, что Германия нуждается в великом руководстве и что он мог бы быть одним из великих лидеров: «Придет день, — говорил он, — гитлеровский режим рухнет, и это будет момент, когда люди, подобные мне, смогут вмешаться».
Однако во время войны крайний национализм приводил его к заблуждениям. Он был настолько увлечен идеей о величии Германии, что считал усилия нацистов сделать Германию могущественной более важными, чем их эксцессы. Он пребывал в глупо-оптимистичной уверенности, что эти эксцессы в конце концов прекратятся, когда Германия достигнет господства над миром. Незадолго до конца войны, когда он был с визитом в Швейцарии и все уже казалось определенно проигранным, он промолвил: «Как было бы прекрасно, если бы мы выиграли эту войну».