Они рассмеялись.
— Да в каком–то смысле, — заметила Ли, — этот этаж в меру своих возможностей борется с этим суеверием. Для Лейктауна это прям чудо. Никогда нигде не встречала пустующих тринадцатых этажей. Обычно их просто называют по–другому, к примеру там, 12B или уж сразу 14. А здесь в каждом доме все тринадцатые этажи пустые. Серьёзно все двинулись на этой теме. Откуда здесь такое?
— Да тут и домов–то выше двенадцатого этажа всего три штуки, включая этот отель. Так что не нагнета–а–й, — Калеб, изображая зомби, обнял Ли и потянулся зубами к её шее.
Впервые за многие годы Ли захотелось физической близости с парнем. Она предчувствовала это ещё на стадии их общения в интернете. Рационального объяснения этому предчувствию не было. Организм просто дал сигнал — и Ли этому сигналу совершенно не хотела противиться. Кроме того, ей стали открываться какие–то странные вещи, о которых она до того не подозревала. Словно мозг её прежде работал лишь на девяносто процентов, но после знакомства с Калебом включил оставшиеся десять. И в этих десяти как бы оказалась вся суть её последующей жизни, её главная цель и, пусть не прозвучит пафосно, её миссия на данном этапе. Она сама неосознанно подстрекала Калеба к свиданию, это было ключевым звеном тех событий, которые начались на Луне. Не больше и не меньше. Так ей казалось. Да что там… Она была в этом уверена. Жар томил её тело, страсть заволакивала рассудок. Их первая ночь выдалась такой же чудесной, неописуемо восхитительной и искренней, какой она бывает только у по–настоящему влюблённых друг в друга людей…
Наутро он уже не застал в номере Ли. Счастье переполняло его. В окно, полуприкрытое тонкой занавеской, пробивались лучи солнца. Он смотрел на них и улыбался. Потом уткнулся лицом в подушку, на которой ночью спала Ли. От подушки пахло лавандой. Это запах её волос. Теперь он навек запомнится ему как запах любви. Он посмотрел на часы, вмонтированные в стену над входной дверью. Боже! Он же опаздывал на работу! «Ладно, — подумал Калеб, — спишемся вечером в интернете. Надеюсь, не обидится, если не застанет меня в постели». Он ещё раз вдохнул аромат лаванды и, наспех одевшись, выбежал в коридор.
* **
Эту ночь Калеб вспоминал ещё долго, часами бессмысленно бродя по тюремным дворам. Утром, когда он вернулся домой из «Принцессы», его уже ждал наряд полиции и адвокат, — всё как полагается в таких случаях. Адвокат объяснил, что был анонимный звонок и видеодоказательство. Каким образом? Зачем? Почему? Дальнейшее всплывало в памяти, будто недорисованные местами картинки: бесконечные вопросы дознавателя о том, кто такая Ли и что он о ней знает; толстое, лоснящееся лицо прокурора, безучастный взгляд судьи, стук молотка… Кажется, он ничего не рассказал на следствии о Ли. Представил её как случайную знакомую, с которой провёл ночь в каком–то не оставшимся в памяти мотеле. Ему хотелось защитить её. Ни о чём другом он в моменты допроса не беспокоился, кроме, разумеется, родителей, которые наверняка будут переживать. Успокаивало лишь то, что их переживания продлятся только тринадцать часов. Для него же четыреста дней в Петле — довольно жестокое наказание за одну ночь любви.
Тюрьма представляла из себя стандартное строение старого образца, годов этак пятидесятых двадцатого века: красный, мрачного вида кирпич, увитый всевозможными проводами и трубами. Отличие было лишь в том, что никто здесь не закрывал дверей камер, и вообще из наблюдателей было только трое синтов, безучастных ко всему и говорящих в случае необходимости чётко прописанными инструкциями. В столовой каждые тринадцать часов сама по себе возобновлялась вчерашняя пища; покалеченные в драках зэки обнулялись снова свеженькими и без единой царапины. Вся территория тюремного комплекса была, в сущности, сплошным минусовым порталом. Знающие люди говорили, что его силовой контур закопан глубоко под землёй, а у каждого заключённого под сердцем вживлён блокатор перехода, отключавшийся только по окончании срока наказания. Кроме того, у всех на руке имелся таймер, на котором было показано, сколько циклов осталось до освобождения и сколько времени занимал каждый цикл. Вот эта вторая цифра была куда интереснее первой. Тринадцатичасовой цикл мог уменьшаться в случае, если по каким–то причинам человек умирал. Умирал он как бы условно, потому как при обнулении воскресал в прежнем своём виде, но эта условность не отменяла всей реальности тех чувств, которые испытывает обычный человек в момент смерти. Если заключённый совершал самоубийство, то уменьшение времени цикла компенсировалось увеличением количества самих циклов в первой строчке таймера. Ведь самоубийство — это, по тюремному Кодексу, тоже преступление, значившееся как SK‑400673. Но теоретически — а математика в этих унылых лабиринтах, надо сказать, была в широком употреблении, — теоретически при продолжительности цикла, равной нулю, автоматически превращался в ноль и первый показатель. Впрочем, искусство быть осторожным и проверять теории на других было развито в этой среде куда больше математики. Именно по этой причине на спортивной площадке главного двора каждое утро в 10:14 по местному времени собиралась большая толпа людей посмотреть на главное действо, бывшее здесь развлечением уже почти месяц.