— Неет, — протянула, мотая головой, Ника.
— Ну… Туман войны. Вы что? Калеб?
— Что–то такое было в детстве, — сказал Калеб.
— Ты играл в компьютерные игры? — усмехнулась Ника. — Уу. Какой же ты древний.
Калеба это ни чуть не задело. Плечо продолжало ныть, несмотря на укол.
— Ну вот, — продолжал Том. — Эта локация одна для преступника и его жертвы. Они могут перемещаться только в ней, хотя видят всё, что их окружает. Сошёл — выталкивает обратно. Можно открывать новые пространства, но для этого надо совершить преступление, которое свяжет с новой жертвой. Да хотя бы украсть шоколадный батончик в магазине. Ну здесь типа тоже воровство наказуемо, хотя продавцов нет. И так всё шире и шире, дальше и дальше. Но время цикла так же, как и после смерти, каждый раз уменьшается. Тут нужно следить, чтобы не стало так, что не успел поссать — и снова в завтрашний день. О! Простите, мадам. Не удивительно, что у кого–то начинает сносить крышу. И тут — ту–туун! — на сцену выходит Джокер.
— Джокер?
— Джокер.
— Тот самый?
— Да нет. Просто первое, что пришло на ум. В этот вечер он главная карта в колоде. Он обвешан с ног до головы оружием. Ходит по городу и шурует из М4 во всё, что ещё живо. Город в страхе. В панике. Никто не знает, что с этим делать. Ну, вы знаете. На себе ощутили, когда свалились прямо в сцену обстрела. Обнуление это одно. Но страх и боль всё же реальны. Плечо всё ещё болит?
— Терпимо.
— Очевидно, Джокер попал сюда за убийство вместе со своей жертвой. Но жертва не хотела его прощать, и он превратился в ещё более жестокого убийцу. Даже те, кого прощали, не могут вырваться из Петли. Так и задумано или кроме прощения нужно что–то ещё? Вопросы, вопросы, вопросы… Кто–то должен на них ответить. И вот появляется Базука…
— Ба… Что?
— Это имя такое. Так зовут его — Базука. Потому что ему надоело терпеть выходки этого маньяка. У этого Базуки в квартире оказался целый оружейный арсенал, главной достопримечательностью которого и была самая что ни на есть базука. Нет, нет, нет… Не спрашивайте, откуда у новичка–арестанта вдруг сразу базука. Это легко объяснить. Нет на земле суда, всё происходит автоматически в момент совершения преступления. Украл — и мигом в Петлю. Без суда и следствия. Набил морду ни в чём не повинному человеку — и в том же месте в то же самое время ты здесь, в Петле… Ну… И тот, собственно, с разбитым лицом который, тут же, рядышком, весь в слезах. Ну а что? Философия. Наверняка найдётся в какой–нибудь хитрой книжке объяснение тому, что жертвы тоже в чём–то да виноваты. Пусть критики думают. За то им и заплачено, чтобы там, где полная жопа, они находили тайные смыслы.
— Виктимблейминг, — выпалила Ника.
— О! Красава! В точку! Едем дальше… Первый раз он вышел на улицу только после того, как запустил ракету в окно соседнего дома, в квартиру, в которой на четыре минуты позже обнулялся тот самый Джокер.
— А почему позже?
— Ну вот опять ты… Да хрен его знает… Чтоб интереснее было.
— Тебе не кажется, что слишком много в сценарии «хрен его знает»? — Нике понравилось возражать.
— Ты думаешь, зрителю это важно? Ему нужно зрелище, оно оправдает любой ляп. Пусть хейтеры получат свою кость. Чем больше хая, тем шире охват. Ну вот… И так он делает каждое утро в течение двух недель, перед тем как пойти в кафе за чашечкой утреннего латте. За вас, милая дама, — Том быстрым движением выпил ещё одну рюмку, наверно, уже десятую по счёту. — По прошествии же этих недель решает проверить, не одумался ли Джокер и не принял ли в результате четырнадцати не самых приятных смертей нрав агнца. Ведь минуты убавлялись не только у преступника, но и у его жертвы. А потому время его успело иссякнуть практически до нуля. Победа! Тот умоляет. Стой, стой. Больше не буду. И уже не успевает даже выйти из дома, как снова оказывается в постели.
Том замолчал. Округлил глаза, поджал губы и с видом победителя откинулся на спинку стула.
— Это всё? — спросила Ника.
— Ну что ты. Это я рассказал ту сцену, которую вы застали. Если хотите, могу рассказать вам про Ворона. Обычно мы снимаем его сразу после взрыва в квартире Джокера.
— Валяй, — одобрительно кивнул Калеб и сделал глоток. От обезболивающего он не чувствовал вкус спиртного.
Том нахмурился и постарался сделаться грустным:
— Раньше, до появления Петли, Ворон был известным садистом в Городе Бродячих Собак.
Ника не удержалась и в буквальном смысле брызнула джином, который только что попыталась допить.
— Простите, — извинилась она.
Том посмотрел на неё осуждающе. Вошёл в образ.