Татуированный, который за всё время разговора так и не представился, подвёл своих гостей к одной из дверей и, даже не попрощавшись, направился к лифту. Калеб посмотрел на номер комнаты. Тринадцать. Что за наваждение с этим числом? Всё важное вокруг всегда под номером тринадцать. Впрочем, теперь это даже усилило его уверенность в том, что они с Никой идут верной дорогой. Снова взялись за руки. Ника не забыла встать справа от Калеба. Их кулоны уже ожидаемо вспыхнули и стали искрить. Ника толкнула дверь рукой, и они ступили в кромешную темноту.
14. Бабочка
Это был большой город. Очень большой. Настолько большой, что никто из живущих в нём не мог объять его ни своим умом, ни своим сердцем. Как и полагается всякому мегаполису, он делился внутри себя на десятки обширных и сотни маленьких территорий, условных для официальных властей и реальных для тех, кто был сопричастен им изнутри. Никто не управлял этим целым, хотя странным образом оно жило, дышало, пульсировало и огрызалось как единый, осознающий себя организм. Китайские, еврейские, русские и итальянские кварталы возникали, как чернильные пятна на когда–то идеально продуманном полотне, и расползались по тонким волокнам улиц, по заброшенным стройкам, по разрисованным переходам полупустых станций метро. Здесь было легко затеряться, стать тенью, сделаться невидимым для бредущих по тротуарам тел. Но для этого нужно было стать человеком.
Прижимаясь к обветшалым стенам старых домов и изогнутым облезлым заборам, Летар привычной трусцой двигался к последней точке в своём длинном маршруте. Поздний вечер уже растопил над городом мёд манящих огней, редкие звёзды едва просачивались сквозь этот томный муар, непрошеные, бледные и неуместные в предстоящей ночной жизни. Его кошачьи глаза, как и тогда, в джунглях, старались подметить всё: каждый блик, каждую каплю, падающую с вспотевших крыш. Люди, загнанные в силки баров и магазинов, выглядели за стёклами витрин утратившими связь с внешним миром. Даже если бы на улицу высыпала толпа зомби, никто внутри этих заведений не обратил бы на них внимания. Они были заняты поиском удовольствий, таким уже привычным, ставшим почти ритуальным в эти вечерние часы перед выходными.
Пробегая мимо закрытого на ремонт кинотеатра, едва освещённого со стороны фасада, Летар лицом к лицу столкнулся с примостившимся в тёмном углу у служебного входа человеком. Это был мужчина с растрёпанной бородой, неопрятно одетый и со стаканом в руке, из которого он вот–вот хотел было отпить дешёвого виски (это Летар понял по запаху). На этот запах он и бежал, почуяв его ещё за километр, так что встреча не была для него случайной. Человек, уже округливший, словно для поцелуя, губы, замер, скосив глаза на пуму. Рука с до краёв наполненным стаканом чуть задрожала. Мужчина медленно поставил стакан на асфальт, вытер о бороду облитую виски руку и неожиданно для Летара улыбнулся.
— Хех. Вот так дела, — чуть слышно промолвил он. — Видывал я таких кошек в Чили. Но чтобы здесь, в городе… Ты чьих будешь, брат?
Летар сел напротив, давая понять, что настроен не агрессивно. Мужчина, судя по всему, быстро пришёл в себя и не собирался бояться. Что–то другое было в его дрожи.
— Я, с твоего позволения, всё же позволю себе, — сказал он и закончил начатое минуту назад, одним глотком опустошив содержимое стакана. — Ты не подумай, я тут не бомжую. У меня квартирка в миле отсюда. Ну так себе квартирка, четыре на три. С женой разбежались тому назад полгода, выперла меня из нашей старой. Та побольше была конечно и, что самое главное, в личной собственности. А эту я снимаю. Так и сжимает меня тисками, веришь–нет, того и гляди кости затрещат и голова лопнет. Я тут свободой дышу, воздух ночной он такой пряный, в нём столько ещё предвкушения. А давай, брат, за встречу? И за знакомство. Зови меня Харди. Меня так в отряде звали, — мужчина снова наполнил до краёв свой стакан. — Ну, Командир, я, если позволишь, буду звать тебя так… Давай…
Летар невольно издал рык, словно хотел поддержать и ответить «а давай, брат».
Харди так и понял его.
— Тогда, в Чили, выслеживали мы банду контрабандистов. Приторговывали они редким зверьём. Ну, и до кучи галлюциногенами всякими. Насильничали над местным населением, которое попадалось. Даже детей не щадили. Размах был уже такой, что пришлось вмешиваться военным. Вышли мы на их лагерь, завязался бой. Часа полтора возились. Двое из наших убиты, один раненый. Мне шею задело. Вот, видишь? — Харди показал Летару шею. — Я вообще этого не заметил. Пустяки, знаешь… Приказ был в живых никого не оставлять. Там исключительно отморозки, даже Петлю не хотелось ими загаживать. Шлёпнули всех. Четырнадцать засранцев. Рожи нечеловеческие. Вот знаю, Командир, чёрное это дело — убивать. И есть грехи незамолимые на моей совести. Но этих ублюдков я даже не то что за людей — за животных не принимал. Освободили нескольких женщин. До деревни их доставили. Там мужчин пять человек только и осталось, которые во время той беды на охоте были. И ребёнку одному спрятаться удалось, пока эти скоты резню учиняли. Зверьё выпустили из клеток, которое пулями случайными не задело. А вот пуме не повезло. Остался малыш у неё, с ней в клетке жил, молоко ещё сосал. Совсем крохотный. Может, тут, в клетке, и родила. Не знаю.