— Devi essere quello di cui parla Nazario1.
Итальянского ни Ника, ни Калеб не знали. Они замялись, не понимая, что имеет в виду женщина. Ника даже подумала, что замечание женщины относится к её чересчур фривольной одежде.
Женщина, заметив их смятение, отрицательно покачала головой и добавила почти раздражённо:
— No, no. Vieni in casa2, — жестом показывая, чтобы они прошли в дом.
В доме было ещё пять человек. Сам Назарио — пожилой, совсем высохший от болезни мужчина, — лежал на широком диване, рядом с которым сидел Мельник, иногда говоривший с ним по–итальянски. Чуть поодаль, за круглым столиком, на котором красовалась большая ваза с жёлтыми тюльпанами, сидела ещё одна женщина, молодая, но тоже грустная. В противоположной от дивана стороне, у камина, тихо беседовали двое мужчин, один из которых курил, изредка бросая взгляд на сидящую за столом женщину.
Первым вошедших заметил, как ни странно, сам Назарио. Взглянув на Нику, он (так показалось Нике) воодушевился, с силой сжал руку Мельника и что–то ему сказал. Даже нечто похожее на улыбку промелькнуло на его лице. Мельник обернулся. В его взгляде было удивление.
— Вы зачем здесь? — спросил Мельник.
— Мы к тебе, — ответила ему Ника, не отрывая глаз от Назарио. — Химик сказал, что ты нам можешь помочь.
Мельник отвернулся. Посмотрел на старика. Тот утвердительно кивнул ему головой. Мельник нахмурил лоб, встал со стула и немного отошёл в сторону от дивана.
— Мария, — неожиданно обратился Назарио к Нике. — Подойди. Позволь мне прикоснуться к твоей руке.
Ника неуверенно подошла к Назарио.
— Меня Ника зовут, — поправила она.
Из глаз старика выкатилась крупная слеза, поползла по щеке и глухо ударилась о подушку. Всё в комнате в этот момент затихло. Он протянул к Нике сморщенную дрожащую руку. Ника вложила в неё свою ладонь. Рука Назарио была горячая и сухая. Губы его задрожали. Он закрыл глаза, отвернул лицо и почти шёпотом, запинаясь и собирая силы для вдоха, что–то забормотал. Если бы Ника знала этот язык, то смогла бы разобрать лишь несколько слов:
— … e benedetto è il frutto3…
Возможно, это была молитва.
Вскоре рука Назарио ослабла. Он последний раз глубоко вздохнул и обмяк. На лице его осталась едва уловимая улыбка.
Ника стояла в полном замешательстве, не зная что думать и что делать. Она не сразу поняла, что Назарио умер, ожидая от него каких–то ещё слов. На помощь ей поспешил Мельник. Осторожно освободил её ладонь из руки Назарио, взял за плечи и подвёл к Калебу.
— Что он сказал? Что он сказал? — повторяла чуть слышно Ника, по–прежнему не отводя глаз от тела Назарио.
— Я не знаю, — ответил Мельник. — Очевидно, он уже бредил. Не бери в голову. Вам лучше выйти на улицу. Подождите меня там.
Обескураженные, Ника и Калеб покинули дом. Женщины в чёрном на веранде уже не было. Они спустились с веранды во двор и стали ждать, когда появится Мельник.
***
До обнуления оставался ещё час (без таймера периодически приходилось спрашивать время). Туча с востока заволокла уже половину неба, словно загоняя солнце на запад. Багровый закат ощетинивался, пытаясь её отпугнуть, но силы его таяли с каждой минутой. В зените, сквозь эту свинцовую толщ ещё пытался пробиться лик луны, но делался от этого только зловещим, похожим на бледный свет жёлтого фонаря в густом тумане. Становилось темно.
Мельник шёл быстрым шагом, подгоняя Нику и Калеба. Подойдя к старому складу с большими деревянными воротами на скрипучих петлях, они остановились.
— Я по дороге вам всё расскажу, — сказал Мельник, открыл ворота и выкатил оттуда облезлый чёрный «Ниссан» с открытым кузовом. — Садитесь.
Они двинулись в сторону Ручьёв. Там остановились, не доезжая немного до уже знакомого дома.
— Подождём до десяти, пока все не уснут или не разбегутся по ночным клубам. Вам придётся применить «жёлтый». Он у вас с собой?
— Да, — ответила Ника, пошарив рукой по шортам у себя на спине.
Она хранила шприцы в шлёвках. Своего рода тоже патронташ. Очень удобно. Единственный маленький карман был занят под модуль.
— Итак, — начал Мельник. — Я не знаю, почему Назарио настаивал на том, чтобы я вам помог. Но это был очень уважаемый человек в Бест Поинте. Он проповедовал в маленькой церкви на Палм Стрит. Сам считал себя бенедиктинцем, родом был из Клюни́. Ora et labora, говорил он. Молись и работай. Орден собрал средства, когда ему диагностировали рак, и отправил сюда. Он и по ночам проповедовал, за тем только и был ему нужен «жёлтый». Старику верили. Слушали его советы. Это вообще необычно, если кто–то вдруг поступает наперекор своим убеждениям. В большинстве случаев всё сводится к тому, что самое простое заблуждение делается более сложным, скрываясь за какими угодно словами. Человек будет биться головой о стену, укоряя себя, а потом, когда успокоится, подумает, что он был, в сущности, прав, просто нужно добавить недостающее звено, которое вот теперь, в эту вот самую секунду, он наконец обрёл. Человек неодолим в своём саморазрушении.