— Мы должны это сделать, — сказал Калеб. — Есть надежда, что мы найдём друг друга там, на земле.
Ника встрепенулась от его слов.
— Ты правда этого хочешь? — спросила она.
— Ну конечно хочу, — сказал Калеб, погладив её по волосам. — А как же иначе.
Они стояли на пёстро освещённой площади посреди аттракционов. Они сами не понимали, что потянуло их сюда после возвращения от пещеры. Обратно шли пешком до первой развилки. На вторых путях оказалась запасная дрезина. Мельник использовал её для возвращения. Времени было всего лишь два часа ночи.
— Пошли, — сказала Ника и потянула Калеба с площади в сторону опустевших кварталов.
Внезапная мысль посетила её. Даже не мысль, а что–то среднее между смутной догадкой и страстным желанием. Калеб не сопротивлялся, послушно за ней следуя. Они только смеялись, кругами ходили вокруг друг друга, меняя руки. Долгий странный танец длиной в два квартала. Казалось, время вообще остановилось для них. Пропали слова, достаточно было взглядов. Тела шуршали, словно песок, касаясь друг друга; губы становились всё ближе, ближе, ближе… Палм Стрит… Орчер… дом номер 13… комната на втором этаже. Футболка со стразами медленно сползла с ночника… топ застрял между стеной и изголовьем кровати… шорты заискрили по загорелым ногам, вздыбливая на них лёгкий дымный пушок. Это был полёт над каньоном, за пятнадцать секунд до смерти. Да не важно уже. Ничего не важно. Это был их портал, самый главный. И они нашли его здесь. Сейчас.
В себя они пришли только к шести часам утра. Уже став другими. Не было страха. И не было никаких препятствий на их пути. Всё было сказано и всё было решено за эти двести сорок минут. Они оделись, раз за разом отвлекаясь на поцелуй. В это время должно было уже светать. Но на улице стоял мрак. Туча перекрыла всё небо. Вокруг не было ни души. То и дело занимались зарницы на востоке. Воздух был тёплым и влажным, несмотря на раннюю пору. Почти бегом они направились в сторону склада. Уселись в дрезину. Хороший ямщик доставит амфибию в Анапу. Вот бы там, по ту сторону, придумать подобный фокус, чтобы вспомнить друг друга. Доехали за час. Поставили дрезину в развилке, там, где взяли вчера. Всю дорогу летали над ними птицы. Много птиц. Лес шумел. Трещали деревья, будто кто–то большой и сильный торил себе там тропу. Пришли на место. Перевели дух. Молния до самой земли метнулась уже где–то совсем близко. Треск грома заложил уши. На мгновение всё затихло — и хлынул ливень. Сильный, тёплый. Захлестал по лицу и плечам, словно подгоняя эту странную парочку зайти внутрь пещеры. Они держались за руки и смеялись. Не понятно, чего было больше в их смехе — отчаяния или надежды. Сняв с себя амулеты, они повесили их на дужку замка, чтобы не унесло дождём. Почти теряя сознание, сделали свои последние пять шагов и…
1(итал.) Должно быть, ты та, о ком говорит Назарио.
2(итал.) Нет, нет. Зайди в дом.
3(итал.) … и благословен плод...
4(итал.) С Богом, Назарио.
17. Ника и Калеб
— Ни–ка! Ни–ка! Ни–ка! Ни–ка! — скандировала группа молодых людей, расположившаяся в кафе «Спарта», что на пересечении улиц Мюррей и Фронт Стрит. Только что закончился выпускной вечер в их школе, и они, поскольку бала им оказалось недостаточно, решили продолжить чествовать своё освобождение здесь. И не только поэтому… Хотя их и связывали долгие годы совместного обучения, но более крепкими узами они были обязаны клубу под названием «13 обезьян» — собственное их детище ещё со второго класса. В негласном уставе клуба значился только один пункт: 1. чуднее — громче — страшнее. А из этого следовало, что они не ходили в обычные походы, не устраивали обычные состязания, не писали обычные статьи в школьную газету и даже на выпускной бал явились в костюмах, из–за которых и были благополучно выдворены на улицу через чёрный ход. Всё они старались сделать шиворот–навыворот, либо выбирали самое сложное, на что не решались другие школьные клубы. Однако успеваемость у них была одной из самых высоких (это тоже пунктик в их стиле), поэтому руководство относилось к затеям клуба весьма снисходительно.
Уже второй человек из этих тринадцати достигал совершеннолетия. Первым был Смит. Две недели назад ему стукнуло восемнадцать. И вот настала очередь Ники. Через пару дней ей тоже предстояло вступить во взрослую жизнь. Родители на сей счёт приготовили ей сюрприз. Но об этом она сегодня не вспоминала. Ребята придумали очередной прикол, что–то вроде инициации. За сутки до дня рождения нужно было совершить какое–нибудь маленькое преступление. Ни больше, ни меньше. По условию это не должно причинить никому особенного вреда, максимум только незаметные неудобства. Смиту, например, пришлось слить весь бензин из машины директора школы, так что тот добирался до дома на такси. Нике же предстояло дело посерьёзней — проникновение и кража. Вообще, при обычных обстоятельствах за такое могли упечь на восемьсот циклов в Петлю. Но несовершеннолетним Петля не грозила, их просто отдавали на пару месяцев на перевоспитание в специальный колледж. Не то чтобы это как–то успокаивало, поскольку репутация теперь стоила дороже денег и открывала двери для дальнейшей карьеры, но это было последним юридическим преимуществом, которым стоило воспользоваться первый и последний раз в жизни. Да и кражей это посчитали почти условной. Во–первых, квартира была опечатана полицией, потому что жил в ней тоже преступник, которого не сегодня–завтра должны отправить в Петлю; а во–вторых, ключ от этой квартиры был у Чарли, поскольку его родители сдавали её в аренду. Чарли не был членом их клуба, и вводить его в курс дела никто и не собирался. Просто Моника, пользуясь авторитетом особого рода в его глазах, сделала дубликат ключа. Это ей даже зачлось в счёт собственной инициации, которая в скором времени и ей предстояла. Да и самой Нике всё это нравилось. В клубе она всегда была инициатором самых безрассудных проектов. И ещё хотелось утереть нос Смиту, показав, что его история с бензином лишь детская шалость по сравнению с тем, на что решилась она. Всё–таки квартира была опечатана и находилась на особом учёте. Кто знает, может, за ней следили. Последние два года в школе Смит довольно настойчиво ухаживал за Никой, чем постоянно возмущал её тонкую натуру, спрятанную под маской авантюризма. Хотелось уже отшить его раз и навсегда.