16
Шестнадцать благостных минут —
И стен облезлых жгучий холод.
Где рай — там демоны снуют.
Где город был — там страх и голод.
Шестнадцать медленных минут…
Вся жизнь — бессвязных дел гербарий.
Где сердце — там теперь приют
Для никому ненужных тварей.
Взошедший серп, как бритва, остр,
Висит над безголовым телом.
Не страшен он. Мы сами — монстр.
Повелеваем светом белым.
В пустых глазницах бред и блуд.
В костлявых пальцах — пыль вселенных.
Лишь эта тысяча секунд —
Последний знак благословенных.
15
Пятнадцать — это лик под маской чисел,
Безумия ещё один глоток.
Блуждают тени в жёлто–чёрной выси,
Набрасывая саван на восток.
Пятнадцать — это ты в своей постели
Зубами рвёшь, как пёс, объедки сна.
Пятнадцать — это ком в распухшем теле,
И крылья крыш из дальнего окна.
Не вздрогнет ночь. Придёт по расписанью,
Дневных забот бессмысля шелуху.
И все заплатят неизбежной данью
За шанс предаться тайному греху.
За девять тьмы дают пятнадцать света,
В огне теряясь в миг, как береста.
Свеча в окне не догорит до лета:
Не то окно, и сторона не та.
14
Когда ты спишь и жизнь почти угасла —
Напрасно задавать тебе вопрос.
В гудящей бездне, может, родило́сь
Уже чудовище. И цель его ужасна.
И больше не придётся выбирать
Ничьих сторон. И не придётся плакать.
Снега сойдут, и расползётся слякоть,
В потоки тьмы смыкая злую рать.
Я камнем чёрным тоже упаду
В рычащий зев неукротимой стаи.
И, как снежинка в пламени, растаю
В четырнадцатом с севера ряду.
И буду тень — и никаких имён,
И буду пыль — и никакой надежды
Четырнадцать безвременных времён
Под слоем терракотовой одежды.
13
Мысли мои, друг мой, в последнее время всё больше философические. Дня три тому назад был в гостях у капитана Родса, умнейшего, уверяю тебя, человека. Там же и супруга его была, Сесилия, барышня вполне себе образованная. Так вот, разговор у нас зашёл о работе Леонардо Да Винчи «Тайная вечеря». Обсуждали мы скрытые значения всего, в чём эти значения можно было бы хоть как–нибудь усмотреть. А я вдруг возьми да и выкинь такую штуку: «Посмотрите, — говорю им, — в комнате тринадцать человек. Так?» «Так,» — говорят. «И как вы думаете, — спрашиваю, — кто из них тринадцатым будет?» Они говорят: «Иуда». «А почему не Христос?» — возражаю я им. «Ну… — замялись они, — по логике должен быть Иуда». «А в чём логика?» «В свойствах, — отвечают они, — числа 13». Ты, друг мой, знаешь, что этой темой я увлекался в своё время и кое–что возразить имею. Вот и говорю им: «Что же не так с его свойствами? Число 13 в нумерологии есть энергия, стремящаяся к любви. А возьмите, — говорю, — христианство. Вы думаете, что греки стали бы записывать имя Христа тринадцатью буквами, если бы это число было таким «плохим»?»
12
В голове ничьей не уместится,
И никто не найдёт ответ.
Существует ли где–то лестница,
Что направит из тьмы на свет.
Был ли Яков таким, как писано, —
Светоч людям и Богу брат.
Или бредил он в роще тисовой
Под чарующий смех наяд.
Не проверить на прочность скрытое,
Не измерить чертоги снов.
Не вписать в дневники забытое.
Не желая, не снять оков.
Не любя, не вспорхнуть синицею
В молчаливые небеса.
И двенадцать ступеней с лицами
Не увидеть, закрыв глаза.
11
Паучьи лапы лезут мне под чёлку,
Машу руками, словно ненормальный.
Сползаю вниз, как капля слёз по шёлку,
Вино разбавить мрачностью опальной.
И пьют меня на чердаках и в ложах,
И в тихих кельях разделяют с Богом.
И второпях разносят по прихожим,
Внезапным одержимые пороком.
В паучьих лапах все сомкнулись нити.
Резвятся куклы, заплетаясь в кокон.
Из этих комнат им уже не выйти
И солнца не узреть из этих окон.
И я теряю суть в огне угара.
Я не слеза. Я просто хмель и хмара.
Вот–вот застынут стрелки на часах…
Одиннадцать… И станет прахом прах.
10
Белым мраком окутает город.
Чёрных улиц стальные ножи
Разольют нескончаемый голод
По задворкам соблазнов и лжи.
Десять демонов злых и порочных,
Десять слуг на пиру палача
Растворятся в тенях полуночных,
В бесполезные окна стуча.
Распахнутся тяжёлые двери,