Две маленькие глиняные таблички, найденные им вчера в шурфе, оставили скромное упоминание об одном из событий, свидетельства которому профессор искал бо̀льшую часть своей жизни. Этим вечером он смог их расшифровать и прочесть. Его обуяли противоречивые чувства. Казалось бы, вот она — его личная победа, пощёчина тем, кто считал его безумцем от археологии. Казалось бы… Но он уже знал цену этой победы. «Безумцы», подобные Клоду Курелю, не раз пытались открыть миру глаза. Но глаза у мира не открывались. На всякого Хавьера Кабреру и Вальдемара Юльсруда всегда находился свой Ди Песо и сотни бравых парней, готовых всучить собирателям десятки тысяч подделок. Научные круги воротили нос, а предприимчивые люди делали лёгкие деньги. Знал Курель и о существовании мастерских, курируемых самыми высокими чинами секретных служб Конфедерации. Такая практика повелась ещё со времён Египетского похода Наполеона и продо̀лжилась Картером, когда он пять лет то откапывал, то снова закапывал гробницу Тутанхамона. Если вспомнить дальнейшие судьбы лорда Карнарвона с супругой или Вестбурнов (отца и сына), то столь нервное поведение Картера вполне объяснимо. Курель сомневался в целесообразности обнародования своей находки. Как бы ни хотелось ему избавиться от образа учёного–фрика, всё же здравый смысл подсказывал ему не торопиться с отчётами. Текст, прочитанный им, согрел душу, и последние сомнения обратились в прах вот на этих самых камнях, и мысленно профессор сбрасывал их в зловещую яму.
«Да восторжествует Аша! Да свершится Фрашо–Керети! Два саошьянта подали свои знаки. Третий стоит на пороге.
Семь семей праведных вознеслись этим утром, умножив мою уверенность в том, что это время настало. Вчера пять, и сегодня семь. Итого двенадцать. В деревне нас осталось четыре семьи и ещё трое, семей не имеющих: я, друг мой Кавех и одна женщина, потерявшая своих из–за хвори, — Анатис. Мы молим Ахура–Мазду не забыть и наши мятежные души, когда свершится последний поворот колесницы».
Курель улыбнулся, в сотый раз повторяя про себя эти строки. Филипп Кало, его старый приятель, знаток египетской эпохи религиозных реформ Эхнатона, сейчас улыбнулся бы вместе с ним. Бедный Филипп. Последнее его сообщение, довольно сумбурное, касалось почти такой же находки, обнаруженной им возле Амарны. Там тоже возносились люди, и все ожидали конца света. Больше он с Кало не встречался. Его постигла судьба упомянутого выше лорда. Ох уж эти москиты… Никакой информации об открытиях, сделанных Филиппом, не упоминалось ни в одном из научных журналов.
— Профессор, — послышался снизу негромкий мужской голос.
Может, мерещится?
— Профессор! — уже увереннее и чуть громче.
Курель поднялся на ноги, подошёл к полуразрушенной невысокой стене, ограждавшей по периметру площадку, и посмотрел вниз. На первых ступеньках лестницы, ведущей ко входу, стоял Паскаль, его молодой помощник.
— Ты чего, Паскаль? — удивлённо спросил Курель.
— Спускайтесь, профессор, — парень продолжал говорить тихо, словно чего–то боялся. — Не буду же я кричать. Дело важное. Спускайтесь.
Курель медленно стал сходить по ступенькам вниз, пытаясь угадать, что такого важного могло произойти посреди ночи. Пропали таблички? Так о их содержании пока никому, кроме него, не было ничего известно. За неделю раскопок отыскались куда более ценные с точки зрения продавца вещи. У профессора слегка закружилась голова.