Всем был нужен такой человек — и карьера его быстро пошла вверх. Он получал новые звания (важности в этом он никакой не видел), а статус его работодателей становился всё выше, пока наконец не достиг своего предела — сам Гаэль, второе лицо в Конфедерации после президента, изъявил желание познакомиться с ним лично. Их беседа не заняла более десяти минут. Впрочем, и беседой это назвать было нельзя — девять из десяти минут они просто смотрели друг на друга, каждый стараясь найти что–то своё. И трудно сказать, кто из них заглянул глубже и нашёл больше: Джерод довольно быстро понял, с кем он отныне имеет дело; Гаэль, добравшись до самого дна этой души, уткнулся в густой туман, вязкий и жгучий, которого до этого не наблюдал ни у кого другого. Разумеется, это не могло напугать Гаэля (равного ему теперь не было на планете); напротив, он даже проникся некой симпатией, словно с Джеродом они были слеплены из одного теста где–то далеко в глубинах вселенной, много времён назад. И он решил держать этого человека как можно ближе к себе. В распоряжении Джерода была теперь не только винтовка. Отныне он мог действовать как угодно, любые способы устранения целей стали ему доступны, и более того, он мог даже решать — должна ли эта цель умереть или достаточно отправить её на какой–нибудь необитаемый остров в Петле.
Стоя на Башне Молчания, укутанный тьмой, он смотрел на распластавшегося Куреля и взвешивал на своих весах степень опасности этого человека. Если бы профессор остался сегодня в доме, склонённый над роковой находкой, то Джерод решил бы его судьбу однозначно. Но этот внезапный порыв Куреля отправиться в пустыню и забраться на дахму смутил Джерода, хотя он всё ещё продолжал сжимать в кулаке нож, вжавшись в дальнюю от Куреля стену. В последнее время такие сомнения всё чаще закрадывались в его ум. Ставшая на долгие годы безальтернативной схема снова давала сбой. Теперь доска начинала заметно белеть. И чем больше он работал на Гаэля, тем белее она становилась. Но до этого самого момента весы неумолимо склонялись только в одну сторону, если приходилось их применять. Сегодня же первый раз он сделал обратный выбор. Осторожно спустившись вниз, Джерод добрался до брошенного в полукилометре от башни автомобиля и, не включая фары, выехал на шоссе, чтобы вернуться в деревню, в которой уже до этого, никем не замеченный, успел побывать.
2. Любовный треугольник
— Ты помнишь, какой сегодня день? — спросил Мишель, уже изрядно подвыпивший и молчаливый последние пять минут.
Арман сидел напротив за небольшим столом, заставленным фруктами и бутылками из–под выпитого ими вина. Он хмурился и выглядел ещё более грустным.
— Конечно помню, — ответил Арман. — Странно, что ты не обмолвился об этом, как только вошёл сюда.
— Погода прямо как в тот первый день, — промолвил Мишель, показывая за окно. — Тогда было плюс семь, не больше.
— И дождь накрапывал, — добавил Арман. — С Утёса невозможно было рассмотреть океан внизу. Я прыгал как последний раз в жизни. Незабываемое чувство.
— Да, я тоже думал, что это последние секунды моей жизни. Мысленно даже успел со всеми проститься. Всё–таки мы были идиотами. Не думали ни о ком, кроме себя.
— А сейчас? — пристально поглядев на Мишеля, спросил Арман.
— А что сейчас?
— Мы думаем о ком–то, кроме себя?
Мишель слегка пожал плечами и залпом опустошил содержимое бокала:
— Сейчас дочь… Жена. Бизнес. Тысячи людей. Хочется или нет, а думать надо.
— Возможно, — с некоторым сомнением согласился Арман.
Это случилось сорок лет назад. Первого января две тысячи первого года. Им по одиннадцать лет — Мишелю и Арману. Их подружке, Амели, в феврале должно исполниться десять. Братья были по уши в неё влюблены и всячески старались ей понравиться. Будучи девочкой доброй, Амели любила их обоих, никому не выказывая особого предпочтения. Возможно, это была вовсе не доброта, а медленно созревающая в ней женщина, не желавшая лишать себя запасных вариантов. Братья были одинаково красивы (каждый по–своему), одинаково смелы, ловки и безрассудны в поступках. Между собой по этому поводу они никогда не ссорились. Просто придумывали друг другу испытания, как истинные джентльмены. Кто спасует — тот выбывает из игры и уступает место победителю. Тогда они ещё жили в Ницце, в одном из домиков у бульвара Гаруп. В январе здесь воздух мог прогреться довольно сильно, и температура воды достигала плюс четырнадцати. Но в тот год первое января выдалось прохладным. Кто из братьев придумал прыгнуть с двенадцатиметрового утёса, нависшего над маленьким каменистым заливом, они уже точно не помнили, словно эта мысль родилась сразу у них обоих. Сердце ушло в пятки, когда они посмотрели вниз. Даже в хорошую погоду прыжок с такой высоты не предвещал ничего хорошего для ребёнка, но в эту секунду это представлялось совершенным безумием. Мишель сосчитал до трёх — и они прыгнули. Ни на мгновение никто из них не засомневался, и никто в этот первый раз не стал проигравшим. Это сделалось с того дня традицией, нарушить которую никто не смел. Каждый год первого января они приходили на Утёс и совершали очередной прыжок. Даже когда в сентябре Армана призвали на полтора года в армию (хорошо, что ему не пришло в голову записаться в Иностранный легион и не спровоцировать на это Мишеля), он сумел взять отпуск на трое суток единственно с целью не пропустить затянувшуюся дуэль на Утёсе. Но на второй год службы приехать не удалось, и Мишель совершил прыжок в одиночестве. Теоретически это стало его победой, но фактически самым обычным предательством и первой трещинкой во взаимоотношениях с братом. Вторым предательством оказалась сыгранная без Армана свадьба, о которой он узнал только по прибытии со своей службы. Теперь их общение свелось лишь к деловым встречам после того, как они организовали в Париже своё туристическое агентство, постепенно выкупающее маршруты в Петле. При этом каждый жил своей жизнью: Мишель с Амели и маленькой дочкой в своём поместье, а Арман всё там же, в Ницце, в старом родительском доме.