Арману стоило большого мужества не высказаться ни разу о своей обиде на брата. Всем всё было понятно без слов. Что тут ещё можно добавить? Впрочем, при желании Арман кое–что добавить всё–таки мог, и это «кое–что» терзало его даже больше, чем поступок Мишеля. Об этом знали двое: он и Амели. Тот самый приезд из армии на побывку запомнился Арману не только Утёсом, но и встречей с Амели. Эта встреча и развернула историю любовного треугольника в направлении, которое рано или поздно не могло не закончиться трагедией для кого–то из троицы. Тогда случилась их первая и единственная ночь любви. Арман понимал, что поступает, возможно, нехорошо, но успокаивал себя мыслью, что, наверное, Амели не обделит своим вниманием и Мишеля, и это будет справедливо для всех. Может быть, такая же ночь досталась уже и брату? По улыбке Амели, по её движениям, по скупым словам Арман силился понять, был ли он избран сегодня первым. Но эти попытки бессильно тонули в жарких всполохах страсти. Вернувшись в отряд, он день за днём старался убедить себя в том, что Амели знала что делает, что она непременно рассудит их соперничество по–своему, по–женски, так чтобы ни у кого не возникло обиды. Но получилось как получилось. Если бы поступок Мишеля был таким однозначным, то братья уже давно даже не здоровались бы друг с другом. Согласие Армана на совместный бизнес Мишель воспринял как великодушие со стороны брата. Но здесь крылось другое. Тайная вина тлела не гаснущими углями в глубине сердца Армана.
Как–то первого января, в тот самый день, который они продолжали изредка вспоминать, Мишель сделал Арману необычный подарок. До того необычный, что Арман даже не удержался и искренне, со скупыми слезами на глазах обнял своего брата. Залив над Утёсом с некоторых пор огородили со стороны океана якобы затем, чтобы обезопасить зону под нависшей скалой. Арман не придал особенного значения продолжавшимся под Утёсом работам, пока его не ошеломил своим подарком Мишель. Как оказалось, ограждение перед заливом служило силовым полем для удержания над поверхностью воды портала. И вёл этот портал в Петлю на Каймановы острова. Сиганул с Утёса в Ницце — а вынырнул уже в бассейне у собственной виллы возле Рам Пойнт Бич. После этого отношения братьев вроде как стали налаживаться, пока в намечавшуюся идиллию не вмешалась Амели. Что подвигло её на это — кто знает. Но она объявила Мишелю, что их дочь, Каролин, не от него, а от Армана. Это стало новостью для обоих братьев. Но и тут ссориться они не стали, даже тест на отцовство делать отказались. Постепенно Арман отошёл от дел агентства и вообще почти не покидал Ниццу, ведя затворнический образ жизни. Однако такое относительное спокойствие в отношениях братьев виделось только со стороны. Нужно было знать Мишеля куда лучше, чтобы понять, что на самом деле творилось с его душой. Взрослые люди, считающие себя хоть в чём–нибудь состоявшимися (сумели создать семью, построили дом или пусть даже дерево посадили), становятся неодолимыми в спорах. Неодолимыми не в том смысле, что их аргументация безупречна, а в том, что они уже не хотят допустить никакой иной мысли, которая могла бы поколебать их кажущуюся состоятельность. Это страшная метаморфоза взросления. После неё уже не имеет смысла кого–либо в чём–либо разубеждать. Напрасная трата времени. Редкий человек может сохранить в себе ту детскую непосредственность в мышлении (не путайте с наивностью), которая помогает увидеть и понять новое. Хорошо, что есть бесшабашная юность. Без неё мы уже давно вымерли бы, как бесполезная биомасса, сидящая на сундуках с хламом. Именно таким неодолимым человеком и был Мишель. Выстраданная им (как он считал) убеждённость в правоте всех своих суждений не могла быть попрана никаким безрассудством. Безрассудством в буквальном смысле этого слова: действием, не укладывающимся в рамки рационального, рассудочного, единственно правильного для достижения поставленной цели. Иррациональна в нём была только любовь к Амели. Он объяснял это простой привязанностью, берущей начало в детстве, и требуемым обществом атрибутом — социальной ролью отца и мужа. Узнать о том, что Каролин не его дочь, было таким ударом, оправиться от которого не было никаких шансов. Эта мысль, словно пуля, застрявшая в голове, преследовала его повсюду. Он пытался придумать поступку жены какое–нибудь оправдание, но всё было напрасно. Отговорки были глупы, а объяснения выходили за привычные рамки, рискуя вляпаться в мистическую белиберду. За этими границами бродили в полубреду Дульсинеи, Джульетты и Беатриче, с которыми Мишелю было не по пути. Он знал только одно: женщины такие же Homo Sapiens, как и мужчины, с той лишь разницей, что у них есть матка; wombman — это womb+man = «человек с маткой», которое в современном английском утратило «mb» и превратилось в привычное woman. Это было, конечно, плодом народной этимологии, не имеющим под собой никакого научного обоснования. Но в таких исключительных случаях Мишель мог позволить себе не согласиться с наукой. Всё должно быть просто и каждому дураку понятно. Но понятней не становилось. Интуиция (а её он считал, разумеется, рудиментом) посылала сигналы из подсознания (придумка афериста и манипулятора Фрейда). Сигналы указывали на то, что есть ещё какая–то закавыка за пределами осязаемого мира. Ну уж нет! Это всего лишь шум. Белый, розовый… Какой там ещё бывает… Жизнь — это партия в шахматы, где проигрывает лишь тот, кто совершает ошибку, поддавшись желанию сделать необдуманный ход. Впрочем, тот факт, что его состоятельность была явным образом скомпрометирована, виделся ему очевидным. Это оскорбляло его чувства. ЧУВСТВА! И теперь с этим нужно было как–то жить. И Мишель жил, совершая глупости одну за другой. Именно подобные типы порой оказываются самыми иррациональными из людей.