У Леонида всё горело внутри. Сухие на первый взгляд фразы складывались в его уме в красочные картинки. Он уже чувствовал влажную прохладу ночной тайги, слышал как выстреливают угольки, посылая в небо снопы оранжевых искр. Вот сосед его кряхтит, разливая по железным стаканам спиртное. Возможно, это Заливко, которого все зовут просто Петрович. А сам Леонид уже словно ветврач Сумихин, чуть захмелевший после первых ста грамм и одобрительно смотрящий на довольного происходящим Петровича.
— Держи, Егорыч, — протягивает ему Заливко стакан. — Лёха! Вы там сами себе наполните, а то неудобно.
— Добро, Петрович, — раздаётся с другой стороны костра звонкий голос фермера Пампы. — Ты особо не торопись. Вся ночь впереди.
— Ну ты знаешь, между первой и второй… А там уже посмотрим по ходу.
Все дружно расхохотались. Сумихину сделалось ещё хмельнее и комфортней среди старых своих приятелей. Впереди их ждало целое приключение.
А дело в том, что ещё этой весной у Степана (в посёлке называли его не иначе как Дед) все кролики сдохли. Да не просто сдохли, а были совершенным образом обескровлены, хотя клетки, в которых они содержались, оставались запертыми и неповреждёнными. Степан был, конечно, дедом со странностями (а кто не без странностей в этой забытой цивилизацией глуши), но дом его находился аккурат в самом начале Колхозной улицы, так что до школы — всего каких–нибудь двести метров. Может оно, скажем, дед и придумал чего лишнего, но если допустить, что он ничего не приукрасил, то картина вырисовывалась таким образом, что опасность могла грозить детям, возвращавшимся из школы домой. И тогда необходимо предпринимать какие–то меры. Явился к деду сам начальник полиции Заливко, всё осмотрел, внимательнейшим образом выслушал деда и заключил — во всём виноват чупакабра. Как только имя этого диковинного и не известного науке зверя было произнесено, то сразу появились первые жертвы нападений и среди взрослых людей, особенно почему–то женщин. То тут, то там появлялся чупакабра то в образе клыкастого кенгуру, то лысой собаки с красными светящимися глазами. Люди показывали шрамы, оставленные после нападения этой твари, а баба Дуня даже портки свои обделанные выволокла на всеобщее обозрение — дескать, вот как душа ушла в пятки, — и для пущей наглядности прочертила пальцем прямую линию на своём животе. Другая женщина, вполне себе интеллигентная, учитель истории, недавно поселившаяся в доме на улице Молодёжной (кажется, Людмила Сергеевна), описывала нападение на неё посреди ночи так:
— В туалет пошла, невмоготу было. Вроде, думаю, ночь светлая, луна такая, что звёзды еле видать. Иду, иду… И тут как через прясло сиганёт прямо на меня! Такой… Ну… Как сказать… Мохнатый весь, чёрный, и вроде как шерсть–то на кончиках светло–зелёным таким отливает. Я‑то очеса этого, само собой, разглядывать особо не стала, поэтому больше сказать о нём ничего не могу такого, чтоб описать. Подол в руки — и давай тикать к дому. Кричать не могу, в горле как ком встал. А этот всё барагозит, за ноги мордой слюнявой своей тычет. И показалось даже, будто по–человечьи говорит что–то. Вот типа матерное какое–то, нехорошо так.
— Что именно матерное? — Заливко этот феномен заинтересовал почему–то больше всего.
— Ну, Петрович, — застеснялась учительница. — Сам знаешь чо там. Про причинное место моё, кажется, керкал.
— Керкал?
— Ну, типа как кашлял. Может, и действительно кашлял, а мне показалось. Страшно ведь. Всякое почудится.
— Это верно, — поправляя фуражку, согласился капитан. — Так-с… Созову мужиков своих, охотников. Устроим ночью засаду.
В собравшейся послушать капитана толпе раздался одобрительный гул. Заливко, довольный таким поворотом дел, кивнул как бы сразу всем и добавил: