13. Я
Парк Ла–Виллет совсем недавно считался самым большим в Париже. Но многое изменилось с появлением Петли. И на мой взгляд, несомненно взгляд обычного обывателя, за несколько лет от парка «откусили» немаленькую часть для каких–то бессмысленных построек. Бывали времена, когда Рю–де–Кольмар, на которой мне посчастливилось родиться и жить, неделями утопала в цветах, привлекая толпы весёлых туристов. Но теперь, глядя в окно даже в самый солнечный день, я видел только несколько утомлённых прохожих, будто заблудившихся и отчаявшихся отыскать дорогу к отелю. Случались дни, когда, сворачивая с Галери–де–Л'Урк или с аллеи Серкль, я прятался в саду Трей, чтобы побродить между огромными зеркалами или, сняв обувь, зудящей кожей прикоснуться к тропинкам, укрытым под сенью больших деревьев. Так доставал меня город. Но теперь… Теперь Париж был уже не тот, и моя любимая улочка перестала отличаться от садовых тропинок, а витрины полупустых кафе и магазинов превратились в те же самые зеркала, издевательски удваивающие и без того унылую пустоту. Все интересы переместились в Петлю. Новые «парижы» привлекали помрачённые рассудки людей, и за этим ажиотажем никому уже не было дела до того, кто и сколько «откусил» от Ла–Виллет и куда пропал весь бамбук из экзотического Бамбукового Сада, что ещё совсем недавно существовал в восьмидесяти метрах юго–восточнее от Сада Трей.
Впрочем, что я буду лукавить… Я сам мечтал о Петле. Как раз в те ещё безумные дни, когда мой телефон не умолкал с утра и до самой ночи. Всем от меня что–нибудь было нужно. Круговорот этих «нужностей» сейчас даже и не смогу вспомнить. Люди, просившие у меня совета или помощи, давно и сами уже наверняка забыли о всех своих тогдашних идеях. В огромном аквариуме, где сплошь были одни писатели, композиторы, художники и философы, все хорошие идеи либо беспардонно съедались акулами медиа бизнеса, либо, если они были не столь хороши, никому оказывались не интересны; я прошёл через всё это уже давно, но, поскольку мои взгляды никем не принимались в расчёт, мне приходилось терять уйму энергии, бессмысленно транжиря своё время. И это время мне необходимо было вернуть. Вся моя литературная деятельность (преподавание в начальной школе и четыре опубликованных романа) приносила прибыли столько, сколько хватало на выживание. Мои мысли о домике где–нибудь в Альпах, в Шампани, где никто не потревожит моего вдохновения, были только зыбким сонным муаром. Что уж говорить о подобном домике в Петле! «Мёртвые души» были написаны на Страда Феличе в доме № 126. Всем писателям нужен такой «домик». Кто–то находит его по собственной воле, а кто–то, как Пушкин, по случаю очередной ссылки. Но случилось непредвиденное. Какой–то начинающий продюсер запустил в прокат фильм, почти полностью повторяющий сюжет одного из моих романов. Не знаю до какой степени нужно быть тупым, чтобы не попытаться хоть как–то завуалировать сюжет под новый сценарий. Сценарист оказался ещё бездарнее режиссёра. Впрочем, вся команда, занимавшаяся этой поделкой, была неправдоподобна в масштабах своей непрофессиональности. Получись фильм хотя бы более–менее сносным, я даже, наверное, и не попытался бы восстанавливать справедливость. Но это был уже перебор. Я подал в суд. Волокита заняла почти полтора года, и в конце концов мне выплатили компенсацию в 800 000 евро. Не весть какие деньги для такого рода дел. Но не было бы и их, если бы режиссёр не совершил ещё одного глупого поступка, когда нанял шпану, перевернувшую вверх дном мою маленькую квартирку. Не знаю, намекал ли он тем самым на свои умственные способности или же надеялся, что я отзову иск, но меня это привело к знакомству с одним очень приятным детективом, который и вычислил незадачливого «злодея» (полиция всё это время только посылала на мой адрес не обнадёживающие отписки). Денег мне хватило на то, чтобы купить билет в мой «альпийский домик» на семнадцать циклов. Именно столько глав я планировал написать. Заканчивал главу — перемещался в реальный мир, убирал её в специально отведённый для этого сейф, спал шесть часов, и потом снова в домик. Но на шестнадцатой главе Петля перестала работать.
Первые три цикла после поломки я не находил себе места, рисуя в голове самые невероятные события, ставшие причиной моего теперешнего положения. Угнетало меня не то, что я здесь застрял. Это даже, с одной стороны, было здорово. Угнетало то, что всё, написанное мной за тринадцать часов, наутро превращалось в чистый лист бумаги. Благо, что оставалось дописать всего лишь две главы. Я их знал практически наизусть, потому мог дописать и дома, если агентство наконец хватится прохлаждающегося на халяву туриста. Но уже на третий день я почему–то из писателя превратился в критика своей собственной писанины. Всё стало мне казаться каким–то корявым и незначительным. Поток свежих мыслей, хлынувший в моё обеспокоенное сознание, чертил, как мне казалось, грандиозные сюжеты новых повествований, на голову превосходящие всё то, что было мной написано раньше. Моя неспособность запечатлеть всё это в большом объёме сводила меня с ума. Через каждые пять минут я жал на кнопку модуля, надеясь, что зеркало в кабинете снова превратится в портал. Но моё лицо раз за разом продолжало упираться в холодное стекло, запотевающее от моего истеричного смеха. Наверное, рано или поздно я бы сошёл с ума, если бы однажды, выйдя на крыльцо дома, я не столкнулся нос к носу с невозможной в Петле собакой. Это была овчарка, из каких–то длинношёрстных пород, с чёрной спиной, рыжими лапами и хвостом. Кофе, которое я держал в руке, чтобы выпить, глядя на далёкие заснеженные вершины, медленно полилось на синтетический зелёный коврик. Овчарка высунула язык, слегка склонила голову в сторону превращающегося на глазах в коричневый леденец кофе и, как мне показалось, улыбнулась. Потом снова посмотрела на меня, завиляла хвостом и сделала осторожный шаг в сторону приоткрытой двери. Что тут говорить. Я был рад такому знакомству. Даже сам не знаю почему. Одиноким я себя до этого момента не чувствовал. Но, видимо, что–то в подсознании уже подводило меня к этой мысли. Мне было чем поделиться с новым моим приятелем (если быть точнее, с приятельницей), потому как пища в доме никогда не кончалась, а сам я привык есть мало. Понятно, что спрашивать Лолу (так я её назвал) о цели её визита и о способе, которым ей удалось это сделать, было занятием бесполезным. Но всё же я задавал ей много вопросов, на которые она отвечала умным взглядом, не понимая, что ещё она может сделать. После некоторых размышлений я пришёл к выводу, что сломался не мой модуль, а сами порталы по всей Петле. Потому что собаки сами по себе, без хозяина, перемещаться не могут. Хотя присутствие животных в Петле было и вовсе запрещено, но в нелегальных секторах по тем или иным причинам животных приходилось иметь. Откуда–то оттуда и пришла Лола. А значит, порталы перестали быть закодированными на вход, а возможно, и вовсе вырвались из силовых полей и теперь блуждают где захотят. Понятное дело, это не предвещало для меня ничего хорошего, но всё же давало призрачную надежду в случае чего переместиться в другое место, чтобы попытаться ответить на возникающие вопросы. Отойти от домика на разведку я готовился две недели. Признаюсь, парень я не выдающейся храбрости. Уже на второй день наших прогулок мои догадки подтвердились. Лола почувствовала портал издалека. Видимо, он издавал какой–то запах, недоступный моему обонянию. Она заливисто начала лаять в направлении портала и ударять передними лапами о снег. Портал её пугал, и она всё время отбегала назад. В этот день я старался держаться рядом с ней, ещё не совсем уверенный в том, что это портал, а не какой–нибудь притаившийся за пушистой елью зверь. Три следующие наших прогулки закончились тем же самым. Создалось впечатление, что этот портал (уже точно не зверь) в одно и то же время появляется в одном и том же месте. Чувство опасности притуплялось, и у меня возникла идея придти на это место до того, как появится здесь невидимый гость, и положить на его пути бумагу, на которой я успевал что–то написать из моей новой повести. Я надеялся, что написанное уже не исчезнет. Понятное дело, что разыскать всё это когда–либо я уже и не думал. Но мысль, что главы повести где–то теперь существуют, успокаивала меня. Так эта моя операция стала делом привычным и ежедневным. Я, как ошпаренный, вскакивал после обнуления, наспех варил кофе, закуривал сигарету и начинал со скоростью немыслимой при обычных обстоятельствах испещрять приготовленные листы бумаги новыми строчками. О, какое это было блаженство! Все мои мечты о маленьком домике посреди заснеженных холмов, о треске поленьев в камине и о собаке, приютившейся у моих ног, сбывались.