Мне даже и не пришлось уламывать экзаменатора освободить меня от кросса. Тот сам спросил, кто освобожден. Более того, я проявил чувство патриотизма по отношению к родной части, изъявив желание пробежать стометровку в паре с длинноногим Денисом — на спор. Напялив три пары носков, дабы ноги не метались в сапогах, я принял стойку низкого старта. Потом Денис визжал, что я рванул задолго до отмашки командира взвода. Теперь это уже неважно: я обогнал Дениса на два своих тела и показал абсолютно лучший результат в части. Жаль, что на задницу не поспорили! На остальные мероприятия, типа общения с турником и пятикилометрового кросса, я не пошел. Пропитые и прокуренные офицеры плелись в хвосте дружной колонны солдат, а замыкали весь этот растянувшийся на добрый километр караван прапорщики. Надо отдать им должное: добежали все. Вовремя сообразив, что любое мое слово вызовет у них жажду крови, я молчал и даже не смеялся — почти. Позволил себе только поиздеваться над Денисом, которого длинные ноги так не вынесли за пределы прапорщицкого пелотона. Злобно покосившись, Мистер Большая Шишка пошел отстирывать штаны. Он их испачкал, когда на повороте ноги заплелись буквой „гамма“, и младший сержант лег сразу под двоих прапорщиков.
Пятница, двенадцатое, началась с политзанятий, которые проводили три пухлых полковника. Не нужно было быть большим фантазером, чтобы на ум пришли три толстяка Олеши. Мы с Денисом по очереди передавали друг другу роль горбатого могильщика тостяков (забыл, как его звали — на „г“, по-моему). Толстяки быстро поняли, что опрашивать народ на предмет знания состава блока НАТО и тусовки наших друзей не имеет смысла, и перешли на более желанную тему — состав Политбюро ЦК КПСС. Благо, все эти старпёры висели на стене, так что ребятам не составило труда повернуть голову и прочитать заветные фамилии. Три толстяка остались довольны, а мы отправились собираться на стрельбы.
По дороге на полигон, который находился далеко за нашим „Луна-парком“, я донимал командира взвода вопросами, как и по кому именно нам нужно будет стрелять. Тот был занят разговором с толстым полковником и ответами меня не удостоил. Оказалось, что мишени, заботливо расставленные Ростиком еще вчера, растащить на дрова не успели. Полковник объяснил, что стрелять стоит по мишеням — просто лечь и стрелять. Если попадешь — „пятерка“, не попадешь ни разу — „двойка“. Всё просто и ясно. Признаться, мне не понравилось стрелять — слишком шумно. Да и в плечо отдавало так, что под вечер я ходил искривленный. Но попал. Мишень моя свалилась после первой очереди, которая глубоким эхом застряла в мозгах. Попали все — на самом деле в этом ничего сложного не было, зря я так волновался. На этом, оказалось, проверка для нас и закончилась. Мне даже не дали почистить автомат — прискакал замполит и увел меня писать проверочные ведомости. Оно и к лучшему — перспектива измазаться в масляных автоматных внутренностях особо меня не прельщала.
Мойдодыр прозрачно, как только он это умеет, намекнул, что я должен написать себе все пятерки, если хочу в отпуск. В отпуск я хотел и намек Мойдодыра понял. К вечеру бумажки предстали перед тремя толстяками в лучшем виде. Напоследок подписав их и выразив перед всем строем оральное удовлетворение нашей боеготовностью, толстяки поспешили в свой Минск, дабы успеть вернуться к концу пятницы — рабочей недели, то есть. Ростик снова бесился: не мог он простить меня, а тут еще я в отпуск еду! „Резон в этом есть, — сказал я ему. — Как же могут свиньи остаться без своего пастыря?“ Как всегда в подобных случаях, диалог закончился „милым Августином“. Песенка эта, думается, снится Ростику до сих пор.
Официально Мойдодыр объявил о том, что я поощряюсь отпуском, ровно через неделю. Всё это время офицерский состав обмывал успешную демонстрацию боеготовности, и к пятнице от них осталась лишь кожа, обтягивавшая проспиртованные скелеты. Если бы не звезды на погонах, их бы наверняка унесло ветром. Я не скрывал радости и, увидев Голошумова за пультом дежурного, решил это дело отметить. Тут еще Славик вернулся из госпиталя, полный сил, желания попить коньяка и, как я надеялся, массы других желаний. Но и это, как оказалось, было не всё: при пятничном прощании с солдатиками Мойдодыр зачитал приказ об увольнении Стаса с Юриком. Для них это было полной неожиданностью — до этого замполит грозился продержать их до конца мая. Бросив нас по дороге на ужин, они помчались на вокзал покупать билеты, а заодно и самогон.