– Может быть… Но разлучать их пока рано. Раз есть неосознанные проявления эфирной силы вокруг собаки и Кости: стуки, щелчки, внезапный ветер, – значит, союзник ещё не полностью управляется коллективным разумом человека и пса. Всему своё время, Всеволод. Наш Емеля сам с печи слезет, когда овладеет вторым вниманием, и его энергия попрёт через край.
– Может, все-таки, тебе стоит пойти к психиатру?
– Ирина опустила голову и закрыла рот рукой. – Я всё понимаю, но раздвоение, пусть даже во сне…
– Ну не о том ты думаешь, родная. Я же тебе говорю. Я сам видел эту картину. Я там присутствовал, на Марсе, миллионы лет тому назад, когда в Фаэтон – планету, лежащую за орбитой Марса, – врезалась другая – спутник вторгнувшегося гиганта. Обломки спутника-легковушки остались на месте аварии, рассеявшись по орбите, а грузовик Фаэтона перешёл с круговой на эллиптическую орбиту, лежащую под 30 градусов к горизонту.
– И метнул Зевс молнию, и выпал сын Солнца Фаэтон из повозки Гелиоса в бездну, – тихо проговорила Ирина.
– В бездну, именно. Ушёл по эллипсу вниз во мрак, в сторону созвездия Скорпиона. А при возвратном движении столкнулся с Марсом, рассыпался на части и усеял Марс своими обломками.
– И спросил Господь Каина, не видал ли он своего брата Авеля? И ответил Каин Господу: «Разве сторож я брату своему?» – продолжала Ирина. – Оттого и плывёт кроваво-красный Марс по небу, что не смыть ему с лица крови брата своего – Авеля-Фаэтона.
– Именно. Но это так, лирическое предисловие. Я-то на Марсе находился и на трагедию Фаэтона смотрел со стороны. Так вот «Апокалипсис» Иоанна Богослова – это не то, что будет с Землёй, а то, что было с Марсом. Сдаётся мне, что в пророчествах Иоанна изложена наша история перед исходом с Марса. И трубный глас Ангелов – громогласный звук при вхождении огромных астероидов в атмосферу. Просто жуть! Скалы трескались от него, я сам видел. И отравленные испарившиеся воды, при разломах в коре и гигантских вулканических извержениях. И, в довершение всего, – свернувшаяся свитком атмосфера, при ударе о поверхность «Ангела последнего» – глобуса Фаэтона, когда со всего полушария Марса стряхнуло многокилометровый слой коры.
– Ну да, если всё это увидел и записал один человек, то почему другого надо приписывать за те же видения к сумасшедшим? Ладно, убедил. Ты не псих.
– Спасибо за реабилитацию.
– Да, если всё так, как ты говоришь, то понятно за что Бог, он же Зевс или Юпитер, нас – людей – изгнал из рая. Видимо это мы, марсиане, каким-то образом притянули блуждающую планету и направили её на Фаэтон, дабы погубить более успешную цивилизацию.
– И лишил при этом памяти о содеянном.
– Но к тебе же, она каким-то образом вернулась!
– Да уж, Арнольд Шварценеггер в боевике «Вспомнить всё»! – рассмеялся Константин. – Знаешь, я вот что думаю, а что если и впрямь на Земле мы срок мотаем из-за былых непомерных амбиций. И по мере приближения освобождения память начинает обретать свой космический масштаб.
– Ну, ещё шажок, давай Костя! – Станиславский умоляюще смотрел из своего эфирного убежища на скрипящего извилинами перед женой ученика. – Что нужно для восстановления такой памяти, ну же?
– И для её восстановления нужна… собака. Вот поэтому я и хожу с Ермаком в поля. Вот.
– Начал за здравие, – кончил за упокой! Почему «поэтому»? Причём здесь собака? Что ты плетёшь? – Ирина возмущённо сдвинула брови.
– Честно? – Сам не знаю. – Костя сник и обречённо уставился в пустоту.
– Что, профессор, сегодня, похоже, наш Полуэкт ибн Полуэктович, так и не сложил логический пазл из осколков склеротической памяти второго внимания? – Всеволод состроил саркастическую гримасу.
– Я же говорю: «Маловато энергии!» Но, мысль мою про собаку он воспринял, хотя и не в состоянии её объяснить, увязав собаку с энергией, а энергию – с космической памятью. И это уже «гуд»!
– Ах, Константин Сергеевич! Всё бы вам генеральную линию действия везде выстраивать! Всё разжевывать, да по полочкам раскладывать, доводя до безусловных рефлексов. Нет, Константин ошибся. Вы – не Станиславский. Вы – Павлов!
– Уж чья бы корова мычала, а твоя, Сева, сегодня лучше б молчала! – не глядя на собеседника, проговорил Алексеев.
– «Давай, шибанём его красного петуха из тела, потом назад подтянем!» Это чьи слова были?