— Какое? — сказала я, голос казался деревянным, но к счастью я смогла отстраниться от эмоций. К чему вообще переживать? Я вру, а он… он прав. Находясь на его месте, я сказала бы то же самое.
— В кражах из хранилища, очевидно, задействован кто-то из студентов. Ключ… — на этом месте я вздрогнула, но всё-таки смолчала, постаравшись себя не выдать: маловероятно, чтобы пресловутым артефактом был какой-то ключ от академического хранилища! — Ключ имеется лишь у троих преподавателей, все остальные могут проходить в хранилище только в нашем присутствии. Так уж вышло, что вы — единственная, кто вне подозрений, ввиду вашего позднего появления в Академии. И вы оказались в курсе ситуации.
— Спасибо, что хотя бы вне подозрений, — буркнула я. — И в чем же заключается ваше ценнейшее предложение?
— Попробуйте выяснить, кто это.
Я поморгала.
— В смысле?
— Дайхр, я верю, что даже школьная программа давалась вам с трудом! Слушайте сплетни и слухи, вступайте в разговоры, своим молодёжь доверяет куда больше. Попробуйте выяснить, кто причастен к кражам.
— Вы предлагаете мне… шпионить?
— Я предлагаю вам помочь в выяснении истины. Ну, что вы так закатили глаза? Бросьте, эвфемизмы вам прекрасно известны, иначе вы не называли бы попытку раздвинуть ноги за оценку «приятно проведённым временем».
— Верлад Лестарис…
Меня душила совершенно неоправданная злость. Он прав! Разве можно было как-то иначе ко мне относиться после всего, что я делала?
— Да, лада Эрой?
Как жаль, что нельзя сейчас опереться ладонями о колени и сделать несколько глубоких вдохов и выдохов. Не поймёт меня верлад ректор.
— Я сдам ваши теоретические предметы самостоятельно, мне не нужны ваши должностные преступления в виде формальных зачётов. Но… но вашу просьбу я тоже выполню. Я попробую разузнать что-то о кражах, очень осторожно, разумеется. В обмен на поцелуй.
— Что? — только и спросил он.
— У вас возрастное падение слуха? Лечитесь. И не читайте нравоучений. В старости, когда я стану увядшей и немощной, когда я пожалею о том, что моя жизнь пошла таким путём, мне останутся только воспоминания. В череде несвежих мужских тел, потных и рыхлых, я буду вспоминать вас. Это приятное воспоминание скрасит одинокое угасание несчастной оступившейся женщины, мечтавшей в юности о новых платьях и возможности освободить от тяжёлой работы свою мать.
Миар разглядывал меня, точно редкий минерал с непонятными ему свойствами.
— Что ж. Попробуйте, лада Эрой. Попробуйте разузнать… А потом мы вернёмся к разговору об оплате за полученную вами информацию.
Глава 12
В столовой было почти пусто, но Дорис, выглянувшая из-за стеллажа с грязной посудой, приветливо помахала мне рукой:
— Ари, а я смотрю: все поели, а тебя нет! Оставила тебе твои любимые тефтельки!
Удивительно, но среди всех моих новых знакомцев я обнаружила и двух искренне доброжелательных людей: работницу столовой Дорис, всегда встречающую меня с распростёртыми объятиями, как непутёвую, но любимую и единственную дочь, и Тарина, академического привратника, высокого симпатичного юношу, день за днём скучающего у чугунной ограды ЗАЗЯЗ. Я всё-таки ещё раз принесла свои извинения за хамство в самую первую нашу встречу, и теперь мы нередко перебрасывались во время случайных встреч парой дружелюбных слов. С этими двумя я почти разрешила себе быть собой. Особенно мы сдружились с Дорис. Как и все прочие, она знала, что у студентки Ари есть «богатый покровитель», но совершенно не осуждала её за это.
— Моя старшая дочка влюбилась в замужнего ферра. Как я её ни уговаривала быть благоразумной… Растит уже второго без отца. Что поделать. Жизнь сложнее, чем кажется. Многие осуждают, но я-то понимаю, что смысла в этом нет. Я, знаешь ли, повидала жизнь, Ари. Однажды, — женщина понизила голос, — я работала в доме терпимости полгода, поварихой. Большинство девочек не то что работало там — жили. Ну и таверна при доме имелась, не без этого. А ещё я служила два года в монастырской столовой при храме Пресветлого. И знаешь, что я тебе скажу? Порой в первых было куда больше благочестия.
— Мне бы тоже не помешало… поработать в доме терпимости, — мрачно отозвалась я, поглощая ароматные и сочные крошечные тефтельки в каком-то ягодном соусе.
— Пресветлый, тебе-то это к чему, девочка?!
— Да так.
— Нет уж, говори, раз начала! Ты… ты не думай даже, девонька! Дурной это путь, путь в никуда!
— Я и не думала, Дорис, ты что! — выдохнула я и подумала — что, если бы Эстей предложил бы мне за жизнь и свободу что-то ещё более непристойное, чем единоразовое пребывание в постели брезгливого ректора Лестариса? Согласилась бы я?