- У меня с собой доклад о его состоянии, сэр, - беря в руки один из пакетов, ответил Джек. - Но, возможно, вы позволите мне сперва вручить это: перед отплытием я обещал леди Торнтон, что в первую очередь передам вам это.
- Господи помилуй, письма из дома, - воскликнул адмирал, и его тусклые глаза, сверкнув, вновь наполнились жизнью. - И пара писем от моих девочек, я не получал от них новостей с тех пор, как пришел "Великолепный". Господи помилуй. Я очень вам благодарен, Обри, клянусь Богом, очень благодарен, - на этот раз Торнтон все же поднялся со своего места, оперев мощное тело на тонкие, похожие на палки, ноги, чтобы пожать Джеку руку. И заметил порванный шелковый чулок и пятнышко крови.
- Она вас укусила? - воскликнул адмирал. - Ох, извините меня. Табби, злобная дворняжка, как не стыдно, - он наклонился, чтобы шлепнуть собачку, и та тут же гавкнула, даже не пошевелившись на своей подушке.
- С возрастом начинает капризничать, - объяснил адмирал. - Боюсь, в этом она похожа на своего хозяина. И еще по дому тоскует. Обри, я вам говорил, что уже тринадцать месяцев не сходил на сушу?
Когда адмирал наконец пролистал несколько писем и кратко взглянул на официальную корреспонденцию, чтобы проверить, нет ли для него дел особой срочности, они вернулись к обсуждению "Ворчестера" и царапины Джека. Много времени это не заняло: оба знакомы с этим и другими Сорока Ворами, и Джек понимал, что адмиралу не терпится остаться наедине с письмами. Но Торнтон беспрестанно выражал свою озабоченность порванным чулком и укусом.
- По крайней мере, уверяю вас, у Табиты нет бешенства. Не хватает, конечно, мозгов и такта. Будь у нее бешенство, едва ли в эскадре остался бы хоть один адмирал - она ведь уже успела укусить адмирала Харта, адмирала Митчелла и флаг-капитана, причем неоднократно. Особенно повезло Харту. И, насколько я знаю, пока еще ни один не рухнул на палубу в конвульсиях. Но, повторюсь, Табита капризна, как и ее хозяин. Хорошая драка с французами нас обоих бы подбодрила. Мы бы мигом помолодели. И, может быть, наконец-то отправились бы домой.
- Есть вероятность, что они объявятся, сэр?
- Возможно, возможно. Не прямо сейчас, разумеется - не с таким южным ветром. Но прибрежная эскадра доложила о большой активности за последние несколько недель. Господи, как же я надеюсь, что французы объявятся, - воскликнул адмирал, стиснув кулаки.
- Даст Бог, так и будет, - поднимаясь, сказал Джек. - Даст Бог, так и будет.
- Аминь, - добавил адмирал, поднимаясь одновременно с подъемом корабля на волне. Прощаясь с Джеком, Торнтон заметил: - Боюсь, завтра нам предстоит трибунал. Вы будете присутствовать, разумеется. Там будет одно особо неприятное дело, которое я не хотел бы откладывать до Мальты. Заодно и с другими разберемся. Хочется поскорее со всем этим разобраться. И я полагаю, у вас на борту присутствует некий доктор Мэтьюрин. Я бы хотел увидеться с ним в полдень. И главный врач флота тоже.
Глава четвертая
Джек Обри обедал со своим лучшим другом Хиниджем Дандасом, капитаном "Экселента". Оба плавали вместе мичманами и лейтенантами, могли говорить совершенно откровенно, и когда с жалкой едой было покончено - последняя тощая курица на "Экселенте" и после варки осталась жесткой - и они остались одни, Джек сказал:
- Я просто шокирован, увидев, в каком состоянии адмирал.
- Охотно верю, - отозвался Дандас. - Как и я, когда впервые поднялся на борт флагмана. С тех пор я его почти не видел, но говорят, что ему стало гораздо хуже - едва появляется на палубе на полчаса или около того на вечерней прохладе и почти никого не приглашает. Каким он тебе показался?
- Измученным, полностью вымотанным: едва смог встать со стула - ноги тонкие, как палки. Что с ним такое случилось?
- Охрана морских просторов, вот что. Управление этой чертовой блокадой настолько четко, насколько это возможно со старыми изношенными кораблями, по большей части с недоукомплектованной командой, и на всех нехватка припасов. Изношенная эскадра с чертовски неуклюжими и проблемными капитанами и некомпетентным заместителем. Я говорю тебе, Джек, это сведет его в могилу. Я здесь только три месяца, а я вдвое моложе его, но ты знаешь, что такое строгая блокада - другой мир, совершенно отрезанный от всего, нехватка самого необходимого, коричневые рубахи, ненастье, люди скучают и замордованы необходимостью сохранять точные места в строю перед глазами адмирала, и корабль уже как тюрьма. А он в этом годами, больше, чем любой другой командующий.