Девушка с ужасом следила за каждым моим движением, отточенным до автоматизма. Осушила стакан, вытерла непослушные капли с подбородка, поставила его на место и погасила верхний свет, оставив лишь светодиодное освещение над плитой.
Сказав напоследок, я пошла к себе:
— Как плохо Вы знаете своего мужа.
— НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! — послышалось из кухни, когда я поднималась по лестнице на второй этаж.
— Спокойной ночи! — крикнула я.
Больше я ничего не слышала. Через несколько минут из окна я видела отъезжающий джип, светлячки-звёзды и бледную луну с серыми рытвинами. В последнее время она часто гостит в наших краях.
Два часа я провела в пустых раздумьях, попытках найти решение, как действовать дальше, и наконец в мучениях, пытаясь уснуть. Я знала, что последнее у меня не получится, поэтому ещё до рассвета я встала, собралась, надела школьную форму и спустилась на кухню. Если папа не пришёл ночью, то он сто пудов придёт под утро. Я собираюсь приготовить завтрак и вывести его на разговор. Этот день можно точно считать днём откровений.
Взбалтывая яйца для омлета, я приняла решение, что не могу окончательно поставить точку в отношениях с Олегом Михайловичем. Внимая всем предостережениям и знакам судьбы, я буду придерживаться своего курса. Рано или поздно вся правда о маньяке явится миру, только тогда я смогу здраво рассуждать, является ли Олег просто бездарным мужем и любовником, либо в добавок к этому ещё и бездушным убийцей.
Около шести часов пришёл папа. Было достаточно одного взгляда, чтобы понять, он измотан, вымотан, вывернут наизнанку и снова вправлен в исходное состояние. Он прошёл на кухню и бессильно упал на стул. Я сразу же к нему подбежала:
— Папочка, — со сковородкой в руке я положила папе порцию омлета. — Ты обязательно должен поесть. Я же вижу, как ты устал.
— Доченька, знаешь же ты, как задобрить старика, — он истошно улыбнулся и принялся за еду. Я не стала ругать его, что он не помыл руки, видя этот уставший взгляд, я как заботливая дочь хотела откормить отца, как он когда-то кормил меня в детстве.
Я ела спокойно, изредка поглядывая на отца, папа ел быстро, жадно. Быстрее съест, быстрее поговорим.
Когда тарелки опустели, и нам предстояло выпить чай с имбирным печеньем, я осмелилась спросить:
— Ну как там работа? Если ты хочешь рассказать, я готова выслушать, — отец не из тех, кто держит терзания в себе, он всегда посвящал меня в подробности дела, вот и теперь он начал медленно, но проникновенно рассказывать.
— Всё оказалось правдой. В отделение забрался посторонний, и этот посторонний приходил туда с определенной целью. Он взломал архив, правда дело это пустяковое, и вычистил все документы, все улики по делу Сибирского маньяка, — значит, маньяк захотел уничтожить все собранные материалы по его делу. Это кажется отчаянным шагом отчаявшегося человека.
— А как же охрана? Камеры видеонаблюдения? Как вы могли допустить такое? — в России и не такие проворачивают дела, но это уже слишком. Бездействие блюстителей порядка просто обескураживает.
— Маша, ты видела, как выглядит наше отделение? Это здание пора снести! — отец беспомощно качал головой и встряхивал руками. — Ну был там один постовой, а толку то? Камеры наблюдения есть только снаружи. В объектив попал человек в капюшоне.
— В капюшоне говоришь? — я ужаснулась, вспоминая вернувшегося Олега, я осознаю, что на нем была кожаная куртка, а под ней толстовка с капюшоном. Но Света переубедила меня, что он был у любовницы, хотя и она всего лишь предполагала.
— Да, стандартная схема. Им может оказаться как маньяк, так и его сообщник. Мы имеем лишь одно — полное отсутствие материалов дела, — как-то без особой горечи заявил папа.
— Ну хорошо, он украл бумажки, но разве сейчас все данные не хранятся в компьютере? — это, конечно, Сибирь, но не первобытное общество всё же.
— Мы как раз собиралась установить новую систему базы данных, — всё слишком подозрительно и легко для маньяка, как будто кто-то специально ему подыгрывает.
— Пап, может у тебя что-то осталось? Помнишь, ты показывал мне записку, бабочку. Ты часто хранил документацию в кабинете.
— По делу маньяка я всё отнёс в отделение. Нам теперь не положено, — отец развёл руками, демонстрируя свою непричастность.