Он не мог её успокоить, да и был ли смысл, он ведь сам знал, что только что они перешли ту черту, которую так старательно пытались выделить жирным. Но уже было поздно, они сделали это вместе, и ответственность за произошедшее лежит на обоих.
— Ну, — Олег Михайлович поднял Машу за подбородок и заглянул в глаза, сияющие от переизбытка слёз. Цвет глаз потерялся, как краски на палитре. Девушка видела расплывчатый образ своего учителя, но не более, его черты были размыты. — Это не самое страшное, что может случиться в жизни.
Маша вцепилась в рубашку учителя, сжимая в кулак смятую ткань. Она не знала, откуда в ней после всех потрясений ещё остаются силы открыто вымещать свою злобу. Всё же этот жест выглядел как попытка ребёнка отобрать сладость у взрослого мужчины.
— Вот ты и вступила во взрослую жизнь, — после некоторых раздумий сказал Олег Михайлович. — Не пора бы тебе избавиться от всего этого хлама. Всё-таки ты уже девушка, а не девочка.
Как и всегда, кровать Маши была усыпана медвежатами, к каждому из них она относилась с особым трепетом и нежностью. И что здесь такого даже в почтенном возрасте коллекционировать медвежат? Как никак они всегда её выслушивали, когда девушка ложилась спать и делилась очередными рассказами о встречах со своим учителем. Почему он относится к ним с такой ненавистью?
Олег дотянулся до первого мишки — белого северного медведя с угольными глазами — через секунду он полетел в самый дальний угол комнаты. Мишка без одной лапки приземлился на высокий кактус, эксклюзивный мишка-Тедди полетел к порогу, как будто он тряпка, чтобы собирать грязь.
Учитель делал это с такой лёгкостью, как будто разбирал ненужную обувь, а вот для Маши — каждый медвежонок нёс дорогую долю воспоминаний. Сначала она пыталась остановить учителя, но он упрямо настоял на своём, заблокировав девушке руки.
Очередь дошла до последнего мишки. Самый потрёпанный из всех, обычный бурый плюшевый медвежонок с пуговицами вместо глаз, его лапки были пришиты, а вместо хвоста выбивался запылённый кусочек наполнителя. Это был мишка её мамы. По крайней мере, так говорил отец, что это была самая любимая детская игрушка его покойной жены. Так как девушка никогда не видела свою маму, эта игрушка была единственным хоть и косвенным напоминанием, что у неё вообще есть мама. Пусть она не может увидеть её или поговорить с ней, зато она может почувствовать её запах (Маша считала, что мишка пахнет именно мамой) или согреться от одной лишь мысли, что мама трогала эту вещь. Поэтому, когда Олег Михайлович собрался катапультировать мишку со словами:
— А это ещё что за урод!
Девушка выхватила игрушку, в ней будто проснулся маленький бесенёнок, и отвесила учителю удар кулаком в грудь. Он немедля придавил девушку к постели, заблокировав её запястья над головой. Олег сел сверху и свысока посмотрел на такое же «потрёпанное» тело Маши, как той игрушки.
Вдруг комнату озарил холодный свет фар, он прошёлся по заплаканному лицу девушки, её «раненым» грудям и покрасневшему животу. Олег Михайлович сжал губы и посмотрел в окно, девушка сделала так же.
— Кажется, твой папаша приехал, — обратился он к Маше. Не занавешенные окна пропускали лунную дорожку, тянущуюся от подоконника до самой двери.
Учитель встал с кровати и по-солдатски привёл себя в порядок: раскатал рукава рубашки, застегнул брюки и накинул сверху пиджак. Он взял портфель и тронулся к двери. За секунду до выхода он развернулся к девушке и произнёс:
— Никому не говори о том, что произошло между нами, — он сделал паузу, его взгляд упал на «выпотрошенный» стол. — Иначе, и у меня, и у тебя будут большие проблемы.
В холле Олег Михайлович наткнулся на отца Маши. Уставший после двенадцатичасовой смены, мужчина заворожённо стоял в прихожей, приветствуя старого знакомого.
— Олег, я думал ты уже ушёл. Вообще который час? — Герхард обнажил запястье, вглядываясь в циферблат. — Уже одиннадцать!
— Я просто не хотел оставлять её одну, вот и решил дождаться Вас. Мало ли, в свете последних новостей, — со свойственным им расположением говорил учитель. Очень заботливый учитель.