Неожиданно в комнату влетел отец, он не сразу меня заметил; ещё бы, бледная, угасающая дочь чуть ли не слилась с блеклой стеной.
— А, вот ты где? — обратился он ко мне. — Поднимайся! — я встала и боязно подкралась к отцу. — Маша, я не могу это так просто оставить. Сейчас я наберу Олегу Михайловичу, поставлю на громкую связь и всё у него спрошу. Идёт?
Машинально я кивнула, вероятно, в глубине души мне самой хотелось узнать, что он ответит, когда отец спросит его в лоб.
Мы устроились на кровати, я поджала ноги и приготовилась слушать. Признаю, мне будет противно и неприятно вновь услышать его голос. Если бы отец не настоял, я бы скорее всего подслушала их разговор. А сейчас сложится ощущение, что он будет говорить и со мной тоже.
— Олег, есть минуточка?
— Герхард, старина, конечно. Что-то стряслось? Ты по поводу Маши? — мы с отцом переглянулись, ему сразу стало понятно, что между нами определено что-то происходит. А иначе почему Олег Михайлович тут же выпалил моё имя.
— Угадал, — отец выпустил из легких воздух и продолжил. — Я хотел спросить..
— Не волнуйся, Герхард, — учитель перебил отца. — Я знаю, что Маша сбежала из школы, более того она улизнула прямо из-под моего носа. Мне пришлось соврать директору, что это я её отпустил ввиду плохого самочувствия. Кстати, она домой то пришла? — этот спокойный, но такой наигранный и гадкий голос, совершенно не такой, каким он отдавал команды в ту ночь. Он будто меняет маски, искусно подстраиваясь под любую ситуацию, вживаясь в любую роль. Сейчас он заботливый учитель, тогда он был опытным насильником. Именно опытным, потому что он знал, что и как делать.
— Да, она дома, но я звоню по другому поводу. Олег, у вас что-то случилось? Маша наотрез отказалась прояснить сложившуюся совершенно непонятную для меня ситуацию.
— О чём ты? — он всё прекрасно понимал и очевидно ликовал, что я ничего не разболтала отцу.
— Маша очень нелицеприятно о тебе отзывается. Я сделал вывод, что у вас очевидно произошёл какой-то конфликт, — конфликт желаний — он хотел, а я нет.
— Ах ты об этом! — что за хрень, о чём он. — Да, действительно у нас случился спор, абсолютно здоровый спор между учеником и ученицей, — было ясно, что отец не поверил учителю, он посмотрел на моё каменное лицо, а я пыталась совладать с собой, чтобы снова не начать плакать.
— И о чём поспорили? — мастер допросов поймал завравшегося учителя на крючок.
— Честно, Герхард, я уже и не помню.
— Ты увиливаешь от ответа, Олег. Скажи прямо, что произошло, — отец повысил голос, приструнив учителя. Из телефонной трубки доносилось тяжелое, учащённое дыхание Олега Михайловича, не знающего, как выкрутиться из ситуации.
— Герхард, ты ничего такого не подумай. Мы просто...
Я не выдержала и прокричала:
— Сколько можно слушать это враньё!
Не дождавшись реакции ни отца, ни учителя, я забежала в ванную комнату и закрыла дверь на замок. Включив холодную воду, я прямо в одежде залезла под душ и, прижавшись лицом к холодной плитке, начала плакать навзрыд. Как жить после того, как два самых родных человека оба тебя предали. Никак! Ответ очевиден.
Отец барабанил в дверь, естественно я ему не открыла. Когда в комнате воцарилась тишина, разрушаемая лишь сильным потоком воды, я снова вышла в комнату, по пути оставляя шлейф стекающей с одежды воды.
На зеркале была приклеена желтая записка от отца. «Если что я на работе. Я накапал тебе валерьянки. Выпей и успокойся.»
Папочка, лучше бы ты мне накапал яда. Но ничего сегодня же особенный день. Грех, не отпраздновать.
После девяти вечера в этом небольшом магазинчике, облюбованном отбросами общества, потому что здесь продают алкоголь не высшего сорта, всегда практикуют политику демократических цен. Дождавшись пока отца опять вызвали на работу, я со спокойной душой и совестью отправилась в это гнусное место на самой обочине дороги.
В Сибири темнеет очень рано, поэтому я не на шутку чувствовала приближение ночи и в течении всего пути боязно осматривалась по сторонам, в общем пыталась не терять бдительность. Хотя, чего мне уже бояться. Самое страшное со мной уже произошло.