Взяв в охапку бутылку петуха, кедровой водки и миниатюру виски, я направилась к кассе. Сегодня я взяла все свои накопленные деньги, ради такого повода мне не жалко отдать последнего гроша.
Ходят слухи, что в этом магазинчике очень грубый, неприветливый по всем сибирским стандартам неотесанный персонал, именно в этом я и убедилась. За кассой сидела женщина-мужичка с чёрными усиками. Когда она увидела ассортимент моих покупок, косо на меня зыркнула, но тем не менее начала пробивать товар. Вся эта процедура длилась так долго, что я успела рассмотреть её ярко-красные облупленные ногти на толстеньких сарделевидных пальцах. Я недовольно фыркнула.
— Паспорт покажите, — черт, у неё даже голос мужиковатый.
— Пожалуйста, — наигранно вежливо сквозь зубы процедила я.
Кассирша начала внимательно изучать документ удостоверяющий личность. Мое ожидание затянулось.
— Девушка, что же вы делаете? Подумайте о своём здоровье! — я обернулась и увидела стоящую за мной в очереди приятную на вид девушку.
Я прикинула, что ей было около тридцати, однако выглядела она на все двадцать. В глаза сразу же бросилась её опрятность и ухоженность, очевидно она не местная, потому что даже её образ выпадал из общей картины всего этого места. На ней была укороченная дубленка с пушистым лисьим воротником, кожаные легинсы, подчёркивающие спортивные длинные ноги, и осенний вариант австралийских угг.
Лоснящиеся пшенично-золотистые волосы были собраны в конский хвост, однако две прядки изящно обрамляли овал лица, акцентируя внимание на небесно-голубых глазах и абсолютном отсутствии косметики. Её естественная красота располагала, и одновременно напрашивался вопрос, что такая красотка делает в этом захудалом месте.
— Ой, не говорите, — фыркнула кассирша. — Куда катится современная молодёжь!
Если бы вы знали какая у меня жизненная ситуация, вряд ли бы вы посмели читать мне нотации.
— Мария? Филевская? — я услышала за спиной знакомый голос. Сначала я подумала, это были злые проделки моего больного разума, однако голос отчётливо слышался, приводя все мои мышцы в небывалое напряжение. Это был он.
Когда я снова обернулась, увидела Олега Михайловича, недоумевающего видеть меня здесь. Его рука легла на талию девушки, а та, не обращая внимания на этот жест, огорчённо и взволнованно продолжала изучать как меня, так и мои бутылки. Удрученно видеть молодую девушку, собирающуюся надраться в хлам.
— Олег, ты знаешь её? — воскликнула спутница учителя.
— Да, это моя ученица. Только вот я не понимаю, Маша, что ты здесь делаешь. Ты что творишь? — меня бесит этот тотальный контроль, даже после полнейшего краха в наших отношениях.
— Олег, она собирается купить всё это! — было видно, как нервничает блондинка, указывая пальчиком на алкоголь.
— Ты что сдурела? Прошу, — Олег Михайлович вежливо обратился к кассиру. — Не продавайте ей этот товар!
— Олег Михайлович, вы что забыли! Мы сейчас не в школе, так что вы не смеете указывать мне, что делать, — от приближающейся злости его лицо побелело, глаза как угольки замерцали в полуосвещенном магазинчике, рука освободила талию спутницы, сжимаясь в кулак. Как хорошо, что мы не одни.
— Не, вы только посмотрите на неё, — комментарии продавщицы меня выбешивали. — Перед ней стоит учитель, а она думает ему грубить. Как тебе только не стыдно!
— Перед ним мне точно нечего стыдиться! — переводя красноречивый взгляд на Олега Михайловича, я заметила его замешательство и смущение. Однако через доли секунды он снова превратился в не чадящего учителя и тирана.
— Олег, её надо остановить. Это же полнейшая отрава! — лепетала блондинка.
— Вы можете побыстрее! — сорвалась я и стукнула кулаком по кассе.
Кассирша выдала мне пакет, я быстро уложила бутылки и, плюнув «Сдачи не надо!», выбежала из магазина. Спутница Олега Михайловича осталась стоять в полнейшем шоке, а он сам — в глубочайшем сожалении, что ничего не может сделать.
Он определённо за мной следит, как за жертвой, которую после одного насилия, начинаешь «курировать», считая своей собственностью. Неужели он не понимает, что после той ночи изменилось всё: я, моё отношение к нему, моё отношение к жизни и окружающим, даже время уже не то. Только он один — в одной поре, всё при своих же интересах.