— Я вижу, — дело — дерьмо.
— Дориан, — слышу вдох и ощущаю руку, сжимающую плечо, — Я знаю, что во мне много противоречий, но я была бы не я, если бы не сомневалась. Мне очень понравилось шлёпанье в машине… и здесь, — она краснеет, опуская взгляд, — Мне понравилось быть прикованной к кровати твоим телом, понравилась твоя грубость. Я просто боюсь боли. У меня низкий болевой порог. В детстве я занималась фигурным катанием и защемила межрёберный нерв… Врачи думали, что я не выдержу, что умру именно из-за того, что очень чувствительна. Это был очень долгий процесс, длинная унылая терапия с ванночками и щадящим массажем, и всё лишь для того, чтобы не развилась невралгия. Я не хочу казаться тебе какой-то хрупкой фарфоровой куклой, я просто пытаюсь объяснить, что даже с таким сверхъестественным желанием попробовать это, я переживаю… Я хочу этого, сильно, — она кладёт руки на мои щёки, смотря в глаза. Я сглатываю.
— Ты доверяешь мне? — шепчу.
— Да, Дориан. Да.
— Тогда обещай ничего не говорить на этот счёт, — киваю я, — До той поры, пока не попробуешь.
— Я же скоро попробую? — глаза Лили озорно блестят, дьявольская улыбка растягивает её губы.
— Сейчас, — я протягиваю ей руку. Она в мгновение становится собранной и серьёзной. С глубоким выдохом, со своей кокетливой напускной важностью вкладывает свою руку в мою ладонь. Мы встаём с постели и медленно поднимаемся на второй этаж апартаментов, миную коридоры и холлы, гостевые спальни и прочие развлекательные комнаты.
Объём долго был моей страстью, однако если Марсель человек с размахом техасца: его мечта — особняк, (который, кстати говоря, он строит уже не первый год), мне было достаточно модернизированных апартаментов в высотке — меньше мебели, больше окон, пространства и кислорода. Именно такой и была моя квартира в районе «Hilton», которую я очень любил и совершенствовал чуть ли не ежемесячно по каждому последнему слову техники. Пока мы шли к Бархатной комнате, я рассказывал Лили о том, какой позы я жду от неё, едва мы войдём, упомянул также и о «стоп-словах», коими у меня были «красный» и «жёлтый», сохранённые ещё с контракта, составленного моим главным предком. Лили всем своим видом показывала, что уверена в себе и во всём, что происходит, но колени её мелко подрагивали, а движения были резки и неуклюжи, что крайне не свойственно ей. Я приложил ладонь к панели у металлических дверей лифтёрного типа, после чего распознание черт на руке прошло успешно, что и заставило створки в «мой рай» распахнуться. Мы вошли вдвоём, держась за руки. Ширина входа это позволяла. В синей просторной комнате, чьи полы были покрыты замшей, а стены сотканы из бархата с мощными вставками из меди, не было ничего, кроме кожаной кровати с сафьяновым пологом. Лили осмотрелась.
— Это всё? — чуть слышно спросила она, сглотнув. — Я думала, что это… будет комната ужасов, а здесь только…
— Терпение, — я перебил её хриплым шёпотом. От одного её вида в этой комнате по моей коже бежал мороз. Взяв с полки, встроенной в стену рядом с дверью, пульт, я нажал на кнопку «Б», означающую ничто иное, как элементы бандажа. Полстены по левую сторону от нас, будто бы затряслась, затем разделилась пополам. На стеклянных стеллажах лежали всевозможные элементы ограничения движения: распорки, верёвки, бечёвки, наручники, «ловушки», сети и многое другое, озарённое тусклым лучом ювелирных подсветок.
— Это значит «Б», — хрипло выдыхаю. — Думаю, ты сделала прекрасный выбор.
— А что значит «А»? — она неотрывно смотрела на стену, которая раскрылась специально для неё. Я сглотнул, изучая взглядом её изумительный чёткий профиль. Медленно нажал на кнопку и ещё одна часть стены распахнулась. Там лежало огромное количество анальных пробок, затычек, стрампонов, вибраторов, — всего того, чего поначалу так боится любая девушка. Кроме прочего, а — означает арома-секс, этим и можно объяснить количество всяких разных скляночек с жидкостями, стоящими на самой первой полке.
— Это «А». Для твоей попки, — я смотрю в глаза Лили, мгновенно потемневшие на несколько глубоких тонов. Тяжело дышит, ломает пальцы и краснеет, кусая свои сочные губы. Её взгляд мечется со стенда на стенд, «из пункта «А» в пункт «Б». Я могу только представлять, о чём думает эта девочка. — Скажешь, что происходит сейчас в твоей красивой головке? — она судорожно вдыхает воздух, заглядывая в мои глаза.
— У меня всё мокро и нет … сил терпеть, — чуть слышно хрипит она, — Пожалуйста, сделай всё, что хочешь, — она поднимается на носочках и влажно целует мокрыми губками пересохшие мои, — это будто обжигает, заставляя покачнуться и меня, и моё сознание.
Медленно, неслышно Лили двигается в центр комнаты, опускается на колени, садясь, и упирается лбом в замшу пола. Её хрупкое белое тело на синем бархате, как яркое созвездие на беспросветном ночном небосклоне. Она идеальна. Её хрупкий позвоночник виден из-под тонкой белоснежной кожи. Я захожу вглубь комнаты, попутно снимая рубашку, оставаясь в одних только джинсах. Знаю, что начать надо с чего-то менее тяжёлого… Беру бечёвку, нажимаю на кнопку пульта, заставив потолок медленно раздвинуться и обнажить решётку, на которую можно подвесить что угодно. Плотный, металлический сплав, покрытый серебром и бронзой. Подхожу к Лили со спины и громко произношу:
— Встань, — я вижу мурашки, бегущие по её шелковистой коже. Девушка покорно поднимается на ноги: от нетерпения они подрагивают. Руки Лили сжимает в кулаки. — Не сжимай ладони… Заведи их назад, — даю приказы чётко и быстро, чувствуя подступающий к самому сердцу адреналин. Оттого, что я делаю это с ней и впервые — наслаждение меня накрывает не только физическое, но и моральное. Я связываю оба её запястья морским узлом. Она хрипло вскрикивает, когда я укрепляю узел слишком жёстко. — Больно?
— Нет, Мастер, — чуть слышно выдыхает она, — так сладко, что боль в паху тут же даёт о себе знать. Не могу сдержать улыбки, но тут же убираю её. Беру за свободный кусок волокна и обхожу Лили. Взгляд направлен в мои глаза.
— Не смотри на моё лицо. На меня. Смотри в пол, — как можно более твёрдо произношу, не в силах устоять перед ней и пред её гипнотическим взглядом. Подведя Лили к решётке под потолком, закидываю верёвку в специальное отверстие, затем вторую, связываю ещё одним узлом. Взяв металлическую вставку двумя руками, заставляю Лили выгнуться и стоять буквально на кончиках пальцев. Она откидывает голову назад, чуть дыша, когда мои губы липнут к венке на её шее, под которой нещадно бьётся участившийся пульс. Она закрывает глаза, приоткрывая губы в блаженном стоне, чувствуя влагу и покалывание зубов — я оставляю крупный, собственнический засос, подтверждая ничто иное, как-то, что она полностью в моей власти.
Она тяжело дышит, а я скольжу губами ниже, лаская её ключицу. Её подрагивающие губы, сияющие огнём глаза и продолжительные выдохи, шумное сердцебиение, — всё это сводит меня с ума. Доминант — это, прежде всего, контроль над своим телом и над телом своей Сабмиссив, но в моей голове дурман, и мне приходится сдерживаться изо всех сил, чтобы не прервать в одночасье все наши сладкие муки и вытрахать её до обморока. Она так тяжело, сладко дышит, её глаза закатываются, а губы сохнут, она кусает их, будто хочет выпустить весь свой чувственный сок. Я люблю её, да, люблю, когда она так порочно постанывает и скулит, когда она сжимает ноги и горит в моих поцелуях, превращаясь в пепел. Мои губы уже скользят по груди. Она дёргает связанными руками — решётка поднимает её от меня выше. Она почти висит над полом, её тело напрягается. «Она начинает паниковать», проносится в моей голове. Наши лица сейчас на одном уровне. Я беру в обе руки её щёчки и, еле дыша, хриплю, прожигая её взглядом насквозь:
— Доверься своему Мастеру, крошка. Тебе будет хорошо. Поняла? — Лили сглатывает.
— Да, сэр, — она шумно выдыхает, опуская взгляд вниз, и чуть шевелит в воздухе ножками, несколько морщась от дискомфорта в руках, или от возбуждения, что стекает по её лодыжкам, от желания, которое нельзя скрыть… Она хочет свести ноги, но напряжения не выдерживает. Я с ухмылкой наблюдаю за этим «воздушным балетом», просто стоя впритык к ней, напротив, ем её взглядом. Она, наконец, решается посмотреть мне в глаза.