— Что? — чуть слышно сипит она.
— Вспомнил, что ты не можешь стоять, — тихо смеюсь я. Лили слабо шлёпает меня ладонью, сжимая губы, чтобы сдержать улыбку. Я прекращаю массировать запястье и притягиваю руку к губам, нежно целую в ладошку. Она глубоко выдыхает. — Скажи мне что-нибудь ещё…
— Я… очень счастлива, Дориан, — шепчет она. — Я бы и раньше могла это сказать, но боюсь, потому что обычно моё «я счастлива» длится недолго.
— Неделю счастья я уж точно могу тебе обещать. Никакого офиса, тетра. Ты, я. Мы. Вскорости Диснейленд, — улыбаюсь. Лили кусает губу, часто моргая.
— Ты думаешь, театр — это препятствие счастью?
— Я так не сказал. Я просто переживаю, что…
— Что?
— Проводя много времени вдали от меня, ты… мы друг от друга начнём отдаляться. Хотя фактически я понимаю, что со мной этого не будет. Ведь, Лили, когда тебя подолгу нет рядом, у меня начинается самая настоящая паранойя. Я вижу тебя во снах, в ведениях, и порой мне кажется, что моя голова взорвётся от мыслей о тебе. Я очень сильно к тебе привязан. Настолько сильно, что, — я перевожу дыхание, — Мне не хватит ни слов, ни воздуха описать тебе всех моих чувств.
Лили садится на постели, чуть хмурясь от ломящей боли в теле и кладёт обе руки на моё лицо. Нежно проводит пальцами по щекам.
— Дориан, ты у меня на первом месте. Ты самое главное. Моё главное, — чуть слышно шепчет Лили и прижимается губами к моим. И я шумно выдыхаю, чувствуя дрожь, — Ты знаешь, что в любое время ты можешь прийти ко мне. Я предупрежу твою паранойю раньше. Так же, как ты предупреждаешь мои страхи. Я знаю, что многое сейчас у нас… запутано, многое неизвестно, но… Мы ведь разберёмся с этим. Мы же справимся, я права?
— Да. Мы с тобой справимся, — мой голос опускается до хрипа. Лили валит меня на себя, заставляя поверить в это окончательно. Она целует меня так нежно, что всё в моем сердце оживает, пульс начинает биться внутри, как соловей в клетке… в клетке из буйных растений зелёной рощи.
Всё, что я чувствую к ней, можно выразить словом, которое я однажды презирал и проклинал. С ней я не думаю ни о чём — это редкое, великое счастье для меня, избавляться от мыслей. Когда она рядом, всё становится на свои места. Я чувствую себя живым и по-настоящему счастливым. Лили Дэрлисон — это имя, выбитое нашей страстью на моём сердце. Имя, которое не стереть никогда.
Лили
Однажды почувствовав то, что никогда не ощущал, то, что тебе понравилось, ты начинаешь хотеть ощутить это снова и снова. Это становится наркотиком. Любовь Дориана стала моим наркотиком, и он усиливает эту дозу каждый день, насыщая меня в полной мере. Рядом с ним я чувствую себя самой желанной, самой счастливой на свете. Когда он целует меня, в моей душе происходит взрыв, сотни приятных взрывов, словно кто-то поджёг целый магазин фейерверков. После опробованной впервые Бархатной комнаты, я всё ждала, когда в Дориане снова проснётся Мастер и сделает своё чёрное, но несущее изумительное удовольствие дело. Однако последующие два дня он, очевидно, гасил это в себе. И был очень не сдержанным в спальне, в гостиной, в ванной, и даже на кухне, когда его домработница, наконец, её покидала. Я провокатор. Я заставляю его делать то, чего он хочет, но втайне. То, отчего он воздерживается, рвётся наружу, когда я сажусь на его колени и начинаю чреслами тереться о его пах. Или когда я обнимаю его со спины, утыкаясь губами в лопатки и целуя их. Или тогда, когда с утра надеваю его рубашку, совершенно не застёгивая её… поверх голого тела. Ещё его сводит с ума моё нижнее бельё. Когда мои вещи, в день «Первого шлёпанья», в полном комплекте были доставлены в «Hilton», я принялась баловать Дориана каждое утро. И сегодня не было исключением…
Вскочив чуть свет с постели, я надела красный, полупрозрачный комбидресс со стрингами и чашечками формы «Анжелика». Мне определённо шёл этот цвет, эта яркость. Оценив себя в зеркале, я наклонилась и резко поднялась вновь, заставив волосы со всей их буйностью рассыпаться по моим плечам. В своём роскошном наряде я продефилировала на кухню. Мои знания о готовке были весьма скудными, однако я бы была последней идиоткой, если бы у своей бабушки Марианны — между прочем, с итальянскими корнями, — однажды не научилась готовить пиццу. Кухня Дориана была обустроена несколько… современно. Настолько, что я минут двадцать ещё не могла отличить, где посудомойка, а где духовой шкаф. Поэтому встроенный в стену планшет с Сири-инструктором по кухне, — для особо одарённых, — пришёлся очень кстати. Сири сама подобрала мне энергичную музыку и содействовала, помогая мне в приготовлении, по любому вопросу. Я была так безмерно счастлива, когда поставила свою «Маргариту» в духовку, что начала танцевать оттого, что у меня это вышло без лишних рук. Ну, только если с электронным помощником, — хотя это мало кого интересует. Когда аромат начал распространяться по кухне, я заварила листья чая и бергамота, и, дав настояться, налила чай… Дориан появился буквально во время сервировки. Увидев пиццу на пол столешницы, он широко открыл глаза и с ухмылкой сел на стул, поставив локоть на поверхность и проводя рукой по своей каштановой шевелюре.
— Очень аппетитно пахнет…
Я вышла из-за барной стойки, держась за своеобразный металлический шест от пола до потолка. Дориан осмотрел мой наряд — медленно и сексуально — снизу вверх. Его кадык дёрнулся, а губы приоткрылись, когда он шумно сглотнул. Всё ещё мокрый после душа. Его член под спортивными штанами и так явно выпирает. Волосы встрёпаны. Глаза — синие, но тёмные. Я подхожу к нему впритык. Дориан притягивает меня за талию к себе, жёстко сжимая, и смотрит в глаза, уткнувшись лбом в лоб.
— Выглядишь ты ещё аппетитнее.
— Правда? — шепчу я чуть слышно.
— Абсолютно, — кивает. Мои руки, лежащие на его плечах, скользят на мощные бицепсы и жёстко и их сжимают.
— Сильному тигру нужно поесть, — шепчу я.
— Не знал, что ты умеешь готовить…
— Признаюсь, я не мастерица. Точнее, я — ещё хуже, — смеюсь, — Но пицца, наверное, единственное блюдо, которое я умею приготовить, — Дориан вплетает руку в мои волосы на затылке и плотно стягивает их, сжимая в кулаке. Наклонив мою голову, он проскальзывает кончиком носа по моей шее, посылая по телу рой мурашек. Я вздрагиваю, едва горячие губы нежно накрывают кожу в мягком поцелуе. — О, Дори…
— Лили, — едва ощутимо язык пробегает к ключице, — Ты могла бы ничего не уметь в этой жизни. Ничего не делать. Я всё равно бы любил и хотел тебя, потому что ты — моё всё.
Сердце замирает. Я смотрю сквозь пелену в его глаза. В моей душе такой прилив любви к нему, что я с трудом могу сдержать эмоции. Как же он дорог мне, смертельно дорог… После Бархатной комнаты он стал ко мне ещё нежнее. Ещё больше, чем внимательнее. Мы вообще эти последующие два дня никуда не выходили из квартиры, мы отключили телефоны, мы были лишены постороннего внедрения в наше пространство. Мы говорили о студенческих годах, о детстве, о книгах и судьбах их создателей. Мы говорили обо всём. Потом поддавались страсти и влечению, которое разжигалось внутри. Это неиссякаемое чувство интереса к нему точно наваждение. Это желание к нему — мой наркотик и моя погибель. Он настолько вошёл мне под кожу, проник в сознание, слился с моей душой, что стал для меня всем. Когда хочется это высказать, горло как будто что-то душит… И я просто стону от чувств и бессилия, поглощая его губы своими, руками обвиваю шею, обнимая, прижимаюсь ближе. Он пахнет родным. Он мой.
— Ты мой, — озвучиваю я, глядя в потемневшие глаза.
— Ты моя, — вторит он, сглотнув. Я нежно целую его в губы. Дориан с шумом отрывается, прикусив мою нижнюю.
— Дориан…
— Да? — он улыбается. Я кусаю внутреннюю сторону щеки, чтобы не сказать: «трахни меня в Бархатной комнате, я видела столько игрушек…». — У нас сегодня самолёт в семь часов вечера, во Францию.
— Оу, точно… Я совсем забыла, — радостно выдыхаю, качая головой. Схватив его волосы обеими руками, я притягиваю его лицо к своему и целую, ещё и ещё… Он с мычанием обнимает меня, прижимая к себе.