Вы сказали, что было бы лучше, если бы Крузо спас не только мушкет, порох и пули, но и плотницкий ящик с инструментами и построил лодку. Я не хочу выглядеть чересчур дотошной, но скажу: мы жили на острове, где гуляли такие ветры, что там не росло ни одного дерева, не скрюченного и не согбенного стихией. Мы могли бы соорудить плот, кривой плот, но никак не лодку.
Еще вы спрашивали меня об одежде Крузо, сшитой из обезьяньих шкур. Увы, ее забрали из нашей каюты и выбросили за борт невежественные матросы. Если хотите, я попробую нарисовать, какими мы были на острове и какую одежду носили.
Матросскую куртку и брюки, в которых я ходила на борту корабля, я отдала Пятнице. Еще у него есть куртка и старая шинель. Дверь его подвала выходит во двор, поэтому он может гулять, когда ему вздумается. Но он избегает улицы, потому что боится. Чем он заполняет время, я не знаю, в подвале нет ничего, кроме узенькой койки, печурки и старой поломанной мебели.
Однако весть о том, что на Клок-лейн живет людоед, каким-то образом распространилась по округе; вчера я видела трех мальчишек у двери подвала, пытающихся подглядывать за Пятницей. Я их прогнала, тогда они расположились в конце переулка и принялись петь: «Людоед Пятница, ты скушал сегодня свою мамочку?»
Пятница стареет не по годам, как собака, которую всю жизнь держат на привязи. То же относится и ко мне, я живу со стариком и сплю в его постели. Иногда я кажусь сама себе вдовой. Если у Крузо осталась жена в Бразилии, то теперь мы с ней в некотором смысле как сестры.
По утрам два раза в неделю я пользуюсь прачечной, делая из Пятницы прачку, иначе он совсем погибнет от праздности. Я прошу его встать у раковины, на нем - матросская одежда, он, как всегда, босиком, даже когда пол холодный (он решительно отказывается от обуви),
- Следи за мной. Пятница! - говорю ему я и начинаю намыливать юбку (ему еще надо было объяснить, что такое мыло, с этим он в своей жизни еще не имел дела, на острове мы пользовались золой и песком) и тру ее на стиральной доске. - Теперь давай. Пятница! - говорю я и отхожу.
«Смотри» и «делай» - это два главных моих слова, с которыми я обращаюсь к Пятнице, с их помощью я многого достигаю. Конечно, это грандиозное падение, если сравнивать с той свободой, какой он пользовался на острове, где он мог бродить целыми днями, искать птичьи яйца, охотиться с копьем за рыбой, когда не надо было помогать Крузо расчищать террасы. Но ведь лучше обучаться полезным занятиям, чем целыми днями лежать одному в подвале, предаваясь бог знает каким мыслям.
Крузо не учил его; как он говорил. Пятнице слова не нужны. Но Крузо заблуждался. Жизнь на острове до моего там появления была бы менее монотонной, научи он Пятницу понимать значение слов и придумай способ, каким Пятница мог бы выражать свои мысли, скажем, жестикулируя или раскладывая гальку в те или иные фигуры, выражающие определенные слова. Тогда Крузо мог бы обращаться к Пятнице по-своему, а Пятница отвечал бы ему тоже по-своему, и бесчисленные пустые часы пролетали бы незаметно. Потому что я не могу поверить, что жизнь Пятницы до того, как он оказался спутником Крузо, была начисто лишена интереса, хотя он и был тогда всего лишь ребенком. Я бы многое отдала, чтобы узнать правду о том, как он попал в руки работорговцев и лишился языка.
Он стал большим любителем овсянки и съедает ежедневно столько каши, сколько хватило бы на дюжину шотландцев. От переедания и валяния в постели он тупеет. Глядя на его набитый, как барабан, живот, тоненькие ноги и безучастный вид, вы не поверите, что перед вами тот же человек, который всего лишь несколько месяцев назад стоял на рифах, обдаваемый тучей брызг, с копьем в поднятой руке, готовым в любой момент стремительно вонзиться в рыбу, и его тело лоснилось в солнечных лучах,
Пока он работает, я учу его названиям разных вещей. Я поднимаю ложку и говорю:
- Ложка, Пятница! - и кладу ложку в его руку. Тогда я говорю: - Ложка! - и протягиваю руку, чтобы он мне ее отдал, надеясь, что со временем слово «ложка» невольно будет возникать в его сознании всякий раз, когда глаза его увидят этот предмет,
Я больше всего опасаюсь, что после стольких лет безгласности он утратил само понятие о речи. Когда я беру ложку из его руки (ложка ли это для него, может быть, просто вещь? - я до сих пор не знаю) и говорю «ложка», как я могу быть уверена, что он не думает, будто я бормочу что-то себе самой, как какая-нибудь болтунья или обезьяна, ради удовольствия слышать собственный голос, чувствовать, как легко движется во рту язык, подобно тому как он получал удовольствие от игры на своей дудочке? И если мы можем взять за руку нерадивого ребенка или ущипнуть его за ухо, пока он не повторит за нами слово «ложка», то что же могу я поделать с Пятницей? «Ложка, Пятница, - говорю я. - Вилка! Нож!» - и тут же представляю себе обрубок языка, скрытый за плотно сжатыми зубами, точно жаба, прячущаяся от зимнего холода, и меня всю передергивает. «Щетка, Пятница!» - говорю я и показываю жестами, как подметают пол, и вкладываю щетку в его руку.