— Что? — нахмурился он.
— Даниэль Гриндэлльт. Ты помнишь, на что она была способна, чтобы завоевать тебя. Твои главные оковы — она, — ответил я.
— Она знает, что ты был с Айрин? — спросил Ян.
— Нет. Она этого не знает, — сразу ответил он, сделав глоток виски.
— А что ты ей сказал? — спросил Макс.
— Сказал, что развлекался с барменшей…
— Доминируй, властвуй, унижай, — заиграл бровями Ян, выделяя каждое слово.
Мы засмеялись. После этого, наши разговоры приняли пустяковый смысл. Мы пили, болтали, рассказывали друг другу о прошедшем времени… О времени, что так своенравно разделило нас, настроило на свой лад, перекроило. Это заставило нас взгрустнуть, со вздохом поглядев назад. Трое из нас женаты, один в шаге от этого. Разве мы могли подумать на той вечеринке в честь дня рождения Эвы, что мы собирались таким кругом в первый и последний раз на такой долгий промежуток жизни? Да уж, мы не те мальчишки. Но иногда, хочется вернуться в то время, когда мистер Грей казался медузой Горгоной, чувства представлялись неповторимыми, а жизнь и юность вечной, как любовь. Как настоящая любовь.
— Давайте, знаете, что? — Ян приподнялся с места, схватив открывалку со стола и широко улыбнулся, — Вы можете назвать меня шаманом, гением, или пьяным хреном, но…
— Мне нравится последний вариант, — ухмыльнулся Грей так, что мы захохотали.
— А, цыц! — воскликнул Ян Флинн, — Умеете вы испортить торжественный момент, мистер Грей, не волнуйтесь. Эту вашу способность уже все заценили… Впрочем, я отвлёкся, — пьяно фыркнул он, — Я предлагаю клясться на крови! В дружбе и в счастье! И в том, что мы встретимся именно в этом баре спустя пять лет… И будем ещё больше счастливы, чем сейчас. Кто «за»? — спросил он, широко улыбаясь.
Все мы, немного пьяные, немного сумасшедшие, но очень счастливые, встали вслед за Яном, молча протянули руки, обнажив запястья от рубашек, водолазок, худи… Мы совершили этот обряд: пусть глупо, неумело, как подростки… Но чёрт подери, мы сделали то, что могли сделать и раньше. Должны были сделать раньше. Мы — все разные, но каждый из нас обладает одной-единственной, общей способностью — дружить. И это стоит дорого. Очень дорого.
========== Swimming pool. Part One. ==========
Адам
Фиби, положив голову на мои колени, смотрела, по всей видимости, слишком мирные сны: она не шевелилась, дышала глубоко и тихо, а на губах, что изредка подрагивали в сонной истоме, чаще и чаще появлялась детская чистая улыбка, которой так хотелось любоваться, не отрывая глаз. Я бережно держал её на своих коленях, боясь выдохнуть и разрушить то нежное мягкое облако, что сладким духом сна веяло над всем её лицом и фигурой. Она ждала меня до двух часов ночи. Когда я пришёл, — изнеможённый беседами и алкоголем, — я бухнулся на диван. Фиби очень тихо вошла в комнату, стянула с меня куртку, а затем, не сказав ни слова, как кошка свернулась клубочком, положив голову на мои колени… и уснула.
— Спи, моя Фиби, — прошептал я, вплетая пальцы в каштановые шёлковые волосы, мечтая продлить это упоительное мгновение спокойствия, которым меня окутывало это чувство… опеки и заботы.
Заботы о той, что придала значение всему, что происходило в моей жизни.
— Нельзя много спать, — послышался сонный шёпот и блаженно детский зевок. Я с улыбкой глядел на неё, пока она прикрывала ротик рукой, которую вытащила из-под тёплой загорелой щёчки.
Умные серые глаза открылись, она нежно улыбнулась, смотря на меня сквозь длинные ресницы. Часто поморгав, она полностью проснулась и теперь уже села на диване рядом, потирая глаза. Взяв её за талию, я потянул её к себе, чтобы усадить на свои колени:
— Моя Фиби, — улыбнулся я, потираясь носом о её нос, — Ещё даже не рассвело. Ты могла бы поспать ещё…
— Нет, — шепнула она, положив палец на мои губы, — Я… я должна сходить в церковь.
Она провела рукой по моей щеке, пока я непонимающе хмурился.
— Должна? Почему должна? Ты ничего никому не должна, Фиби, — я пристально посмотрел в её глаза.
— Ты ошибаешься, Адам, — прошептала она, — Все мы в долгу перед Господом.
Фиби поцеловала меня в лоб, поднялась с моих колен. Её взгляд был направлен в сторону неба, наливающегося красным вином зарева. Оно так широко и свободно расстилалось за огромным окном, а Фиби на его фоне казалась такой лёгкой, воздушной, хрупкой, что у меня не было сомнений: она может превратиться в птицу, завоевать это небо и окрасить крылья в цвета августовского рассвета, в котором уже читался запах зноя, жасмина и ирисов.
— Но перед тем как я уйду, я…
Фиби обернулась ко мне, тяжело выдыхая и заводя тонкие бронзовые от солнца руки за спину.
— Я хочу попросить тебя не уходить так надолго от меня, — не понимая, я пристально смотрел на неё, — Я понимаю, ты давно не видел друзей, не выпивал с ними, не посещал бара, не виделся с кем-либо ещё, кроме меня, но чувство меры, оно… оно во всём необходимо, — Фиби покачала головой, сглотнув, пока я растягивал губы в широкой улыбке.
— У морского побережья мы никакой меры не знали, миссис Криг. И могу быть уверен, что вам это нравилось, — подойдя, я обнял её талию.
— Адам! — вспыхнула она, заливаясь румянцем, который постоянно сводил меня с ума.
— Не красней, Фиби Криг. Иначе, вместо храма, ты пойдёшь в спальню, — я провёл носом по её шее.
Она шумно выдохнула, крепко вцепившись в мои плечи, изогнулась так, что я вынужден был оторваться от шеи и заглянуть в её глаза.
— Я скучала по тебе. Невыносимо тебя делить. И я хочу просить у Бога дать мне терпения и…
Дыхание у неё перехватило, едва я прижался к ней ещё ближе.
— И?
— И чтобы наш будущий ребёнок родился здоровым, — на её глаза налегли тяжёлые струи вод, что магнитились к её серебру и не имели права скатиться, ведь это было счастьем.
Счастьем, что лишило меня дара речи и заставило поцеловать её губы так, как я их никогда не целовал.
Любовь к ней, радость приближающегося ощущения отцовства… Я? Отец? Был ли я готов к этой роли? Господи, с ней, с этой блистательной монашкой я готов на всё и невозможно для меня лишь одно — я не смогу разлюбить её.
Я лично довёз её до церкви, хотел было рука об руку зайти с ней в эти своды чистой католической веры, но она отпустила меня. Фиби менялась всегда, едва видела святые обители, иконы, библейские книги. Было что-то потаённое между ней и храмом, скрытое от посторонних глаз и поэтому загадочное. И когда я был там с ней, то невольно казался третьим лишним. Там была она и её вера. Там была она и её душа. Там была только она и её Бог.
В ярком свете свечей, под покровом кисейного платка, покрывающего её роскошные волосы, она была похожа на ожившую фреску юной неприступной девы греческого образца. Она молилась пылко и тихо, только лишь в глазах загоралась всеобъемлющая любовь, да сострадание разливалось лихорадочным румянцем на мягких щеках. Бывало, что глаза её наполнялись слезами — о, эта чистейшая вода, отражающая блеск восковых огоньков… Я не могу без умиления смотреть на её светлое лицо, на то, как её дрожащие хрупкие руки сжимают свечу пред святым ликом, а губы неслышно шепчут молитву. Мне никогда не было доступно столько искренней и душевной чистоты, которую я видел в жарких молитвах Фиби и воспевал всей душой внутри, закрывая сознание, отталкивая былые свои каноны, и любовался ею, отдаваясь во власть непорочного счастья. Я — тот испорченный, по молодости презрительный, эгоистичный и чрезмерно язвительный — менялся с ней. Только с ней одной. Она — естественная. Она — моя загадка.