Когда она стояла на своем, вся ее тяжесть стремилась к коже. Будто между ее кожей и воздухом было трение. Она ходила медленно, как парус сопротивления. Она сдерживала улыбку, и мне было обидно, ведь я знала, что у нее была красивая улыбка. Бывали ночи, когда я замечала, как лунный свет освещает края ее зубов, и я знала, что она лежит и улыбается в темноте. И благодаря этой улыбке я знала, что она вошла в другой мир, мир, куда я не могла попасть. Это был мир взрослых и, более того, ее собственный мир, где она знала себя так, как только могла знать только она и никто другой; я не могла видеть этот её мир, не говоря уже о том, чтобы последовать за ней туда, за эти красивые зубы, освещенные луной.
Чтобы я ни сказала Пипу о маме, я знала, что он не услышит меня. Я только могла следовать за ним по какой-то удивительной стране с болотами и свиными пирогами, и людьми, говорящими длинными, путаными предложениями. Иногда, к тому времени, как мистер Уоттс дошел до конца книги, вы понимали их ничуть не лучше, вы совершенно не понимали, что эти предложения пытались вам сказать, а может в то время вы уделяли слишком много времени гекконам не потолке. Но потом история возвращалась к Пипу, к его голосу, и вы будто включались снова.
По мере того, как мы читали книгу, со мной кое-что произошло. В какой-то момент я почувствовала, что словно вхожу в эту историю. У меня не было в ней своей роли, нет; я не узнавала себя на страницах книги, но я была там, точно была. Я знала того белого осиротевшего мальчика и то маленькое, хрупкое место, которое он занимал между его ужасной сестрой и милым Джо Гарджери, потому что именно такое же место образовалось между мистером Уоттсом и моей мамой. Я знала, что мне предстоит выбрать одного из них.
Глава седьмая
Визит краснокожих отразился на нас по-разному. Одних видели, когда они прятали еду в джунглях. Другие строили планы побега. Они думали, куда им бежать, и размышляли, что же будут там делать. Что до моей матери, то она решила вспомнить всю семейную историю и передать мне все, что знала.
Морские боги и черепахи в её рассказе перемежались с вереницей людей, о которых я никогда раньше не слышала. Их имена влетали в одно ухо и вылетали в другое. Их было так много. Наконец она дошла до самого конца, по крайней мере, мне так показалось. Повисла пауза. Я смотрела в темноту и видела, как белеют ее зубы.
— Пучеглазый, сказала она, — произошел от бронзовой кукушки.
Я знала о бронзовых кукушках. В определенное время года мы видели, как они поднимаются в небо. Они направлялись на юг в поисках чужих гнезд. Там они находили гнезда, выбрасывали оттуда яйца и откладывали свои, прежде чем улететь прочь. Птенец бронзовой кукушки никогда не видел свою мать.
В темноте я услышала, как мама сжала зубы. Она думала, что уловила суть мистера Уоттса. Она не видела того, что видели мы, дети: доброго человека. Она видела лишь белого человека. Белые люди украли ее мужа и моего отца. Белые люди были виноваты и в существовании шахты, и в блокаде. Белые люди дали имя нашему острову. Белые люди дали имя и мне. Но теперь стало ясно, что мир белых забыл о нас.
В канун Рождества еще двое младенцев умерли от малярии. Мы похоронили их и украсили могилы белыми раковинами и камешками, взятыми на берегу. Ночью мы слушали рыдания матерей.
Это несчастье вновь заставило нас вспомнить о конфликте, суть которого правильно понимали лишь некоторые из нас, детей. Мы знали о загрязнении реки, об ужасном влиянии медного шлама после сильного дождя. Рыбаки рассказывали о красном пятне, которое выходило далеко за рифы в открытое море. Достаточно было ненавидеть это, чтобы ненавидеть шахту. Были и другие моменты, на понимание которых у меня ушли годы: жалкие компенсации, выплаченные Компанией арендаторам, и круговая порука краснокожих, которые в больших количествах приезжали на остров, чтобы работать на Компанию, и использовали свое положение, чтобы продвигать соплеменников, выживая местных с работы.
В нашей деревне были те, кто поддерживал повстанцев — в том числе, моя мать. Хотя подозреваю, что ее поддержка подпитывалась мыслями об отце в Таунсвилле, жившем там, как она говорила, «жирной жизнью». Все хотели, чтобы конфликт прекратился, белые вернулись и снова открыли шахту. Людям хотелось снова покупать вещи. Им хотелось, чтобы у них снова были деньги на эти покупки. Бисквиты, рис, рыбные консервы, тушенка, сахар. Мы снова начали есть то, что ели еще наши прадеды: батат, рыбу, кур, манго, гуаву, маниоку и крабов.