Мы уже не жили с той легкостью, что раньше. Наши головы оборачивались на любой внезапный звук. Когда бы я ни слышала шум вертолета, я знала, каково это, когда твое сердце останавливается вместе с дыханием.
В деревне были старики, которые знали магию. Некоторые просили их сварить зелье, которое сделает их невидимыми на случай, если придут краснокожие. Другие, как моя мама и матери других детей из класса мистера Уоттса, молились.
На дереве, под которым молились женщины, висели вверх тормашками сотни летучих мышей. Они выглядели так, словно держали между крыльями малюсенькие молитвенники. И вот во время одного такого молитвенного собрания, когда стемнело, старший брат Виктории, Сэм, шатаясь, вышел из джунглей. На нем была бандана повстанцев. Он нес в руке старую винтовку. Он был босиком, а его одежда была изорвана. Он волочил за собой раненную ногу.
Когда женщины взглянули на него, Сэм понял, что он дома, и позволил себе свалиться на землю. Одного из нас послали за мистером Уоттсом. Я задумалась, понимал ли он, в чем дело, потому что он пришел, жуя банан.
Как только он увидел Сэма, то отдал остатки банана мне, и присел возле Сэма. Он дал ему выпить из маленькой фляги (позже я узнала, что это был алкоголь), потом откинул его голову назад, всунул кусок дерева ему в рот и кивнул отцу Гилберта, что можно начинать резать. Отец Гилберта использовал рыбный нож, чтобы вытащить три пули краснокожих из ноги Сэма. Он выложил пули на траву, а мы сгрудились вокруг них и глазели так, как мы глазели на пойманную рыбу, лежащую на песке. Пули выглядели уродливыми, они были красноватого цвета.
Нам не нравилось, что брат Виктории был здесь. Мы боялись, что краснокожие найдут его, и это превратит нас в повстанческую деревню. Мы знали, что стало с такими деревнями. Они были сожжены дотла, а еще с ними сделали такое, о чем не говорили в присутствии юных ушей. Это было в последний раз, когда я видела Сэма, прежде чем его уволокли в кустарник. Его мать сидела с ним день и ночь, она давала ему специальные коренья и воду.
Через две недели после того, как папа Гилберта вытащил пули, он вывез Сэма в море на своей лодке. Это было ночью, и в черной тишине мы слышали шлепки весел о воду. У лодки отца Гилберта был мотор, но он не хотел использовать последнее топливо, он его берег. Его не было два дня. Мы уже спали, когда на третью ночь он затащил на берег свою лодку. На следующий день, когда я увидела его, он уже не выглядел прежним.
Мы больше никогда не видели Сэма.
Глава одиннадцатая
Дорога от дома Пипа на болотах до столичного Лондона занимала около пяти часов. Мы и без объяснений мистера Уоттса понимали, что пять часов означало неблизкий путь. В тысяча восемьсот пятьдесят каком-то году так и должно было быть. Но пять часов — это все равно меньше, чем полтора столетия, а один человек целиком — гораздо больше, чем полмира где-то далеко. Мы услышали, что Пипа напугала «необъятность» Лондона. «Необъятность»?
Мы уставились на мистера Уоттса в ожидании объяснений. «Невероятные количества, толпы, чувство замешательства и ошеломляющий масштаб…» Он говорил о восторге собственного первого посещения Лондона. Улыбка сползла с его лица. Думаю, потому что он вспомнил того юношу, каким был когда-то. Он сказал, что все казалось ему смутно знакомым, с тех пор как он следовал по Лондону за мистером Диккенсом.
Он рассказывал, что был беден, о том, как отдал старой нищенке последние гроши, и после бродил по парку, греясь мыслью о совершенном добром деле. Похолодало. Пошел сильный дождь, и он поспешил к парковым воротам. Ожидая возможности перейти через загруженную улицу, он посмотрел в освещенное окно кафе, желая, чтобы у него были деньги, чтобы купить хоть что-то, и внезапно увидел старую нищенку, намазывающую лепешку маслом. И когда она подняла глаза, сказал мистер Уоттс, она посмотрела сквозь него без капли узнавания.
Мы начали смеяться над нашим глупым учителем. Мистер Уоттс кивнул. Он понимал.
Ему нравилось, что мы над ним смеемся, но в тот момент, когда он опустил взгляд на открытую страницу «Больших надежд», мы умолкли. Несколько мгновений он не читал. Нам показалось, что он как будто вернулся в Лондон, в свою юность, и снова смотрит в освещенное окно. Это был один из тех моментов, которые напоминали нам о положении мистера Уоттса в качестве последнего белого на нашем острове. Вот он стоит перед нами, еще тот тип, вспоминая о местах, в которых никто из нас не был, не видел, и даже не мог представить без помощи мистера Диккенса.
Когда мы услышали о метрополии и Лондоне, то так и не смогли себе этого вообразить. Даже попытки мистера Уоттса найти какие-то примеры на месте потерпели неудачу. Он отправился с нами на пляж. Выкопал канал в песке, чтобы волна затекла туда. Это была Темза. Он нашел несколько серых камней и сложил их в одном месте. Он назвал их зданиями. Мы услышали еще о фейерверках, кучере и конской гриве, но больше не спрашивали, что это значит. Мы учились выделять то, что действительно важно.