Офицер выкрикнул приказ. Двое солдат вылили керосин на наши спальные циновки и одежду. Офицер зажег другую спичку и бросил ее в кучу. Пламя занялось и побежало по дорожкам горючего. Вначале огонь был слабым. Потом появился дым. Несколько секунд спустя куча была охвачена сильным огнем. Наши пожитки потрескивали и искрились, как свиной жир. Не прошло и пяти минут, как наши вещи превратились в угли. У нас осталось только то, что было на нас.
Офицер не выглядел довольным или мстительным. Он выглядел, как человек, вынужденный исполнять свои обязанности. Его плечи опустились. Он будто ушел в себя, возможно, место еще более мрачное. Все стало намного серьезнее. Каким-то торжественным голосом, который я в последний раз слышала у священника, он объявил:
— Вы — глупцы. Вам не провести меня своим враньем. Даю вам две недели подумать о вашем решении. Когда мы сюда придем снова, я ожидаю, что вы предоставите мне Пипа.
Офицер взглянул на нас еще раз, а потом пошел в сторону пляжа. Его солдаты следовали за ним, как свора собак за хозяином.
Глава тринадцатая
Мы немного постояли возле затухающих углей. Кажется, я слышала, как женщина всхлипывала, давя слезы по чему-то потерянному в огне. Отец Гилберта копался в куче палкой, пока не нашел рыболовную катушку. Он вытащил ее. Она была из пластика и частично расплавилась. В таком состоянии было большинство наших вещей. Очертания остались, но вещи были безнадежно испорчены.
От наших циновок не осталось и следа. В деревне были бездетные, поэтому они не знали о «Больших надеждах». Эти взрослые понятия не имели, кто такой Пип, и из-за чего был весь этот шум. Они предполагали, что его приняли за кого-то другого. Или что человек, разыскиваемый краснокожими живет выше по побережью. Я слышала эти сплетни, и даже некоторые самодовольные утверждения о его местонахождении. Но те, чьи дети ходили в класс мистера Уоттса, знали, кого винить в своих бедах. И к этим людям обратился мистер Уоттс, он говорил таким печальными и полным сожаления голосом, какого я никогда у него не слышала, кроме того дня, когда он читал пятьдесят шестую главу «Больших надежд», в которой Мэгвич, пойманный снова, больной и старый, лежит в тюрьме и ждет суда. Голос мистера Уоттса не оставлял сомнений в том, кого следует пожалеть.
Теперь ему предстояла невыносимая задача принять на себя ответственность за пожар и потерю жителями их пожитков. Люди все еще ворочали серые дымящиеся угли в тщетной надежде найти что-то маленькое, вроде заколки для волос, когда мистер Уоттс медленно побрел к тлеющим останкам. Это был один из тех моментов, когда объяснения не нужны, когда люди легко впадают в состояние обиженных. Мистер Уоттс не пытался отрицать свою вину. Но его извинение имело неожиданно странное начало, и позже я все размышляла, сделал он это специально, чтобы смягчить гнев, который, как он подозревал, мог обрушиться на него.
— Вчера была десятая годовщина, как мы с Грейс впервые приехали сюда. У нас столько замечательных воспоминаний, столько интересных моментов. Я не знаю, как могло случиться то, что случилось сегодня. Я не знаю, что сказать вам, потому что никакие слова не смогут заменить то, что вы потеряли. Но, прошу вас, поверьте, Пип — это ошибка, о которой я не подозревал, пока не стало слишком поздно. Мне очень, очень жаль.
Те, к кому он обращался, не могли смотреть ему в глаза. Те, кто смотрел, включая мою маму, заставили белого человека жариться под палящим солнцем, не удостоив его ответом.
Некоторые отправились в свои опустевшие дома. Другие предпочли покопаться в пепелище на случай, если что-то уцелело. Раз или два я видела, как люди улыбались, держа что-то в руке. Третьи, вооружившись мачете, пошли в джунгли нарезать листьев для новых циновок.
Мистер Уоттс ждал ответа, хоть какого-нибудь ответа, но его не было. Только Грейс взяла его за руку и повела к старому дому священника. Я видела, как они уходили, один — белый и тощий, другая — черная с широкими бедрами.
Мне хотелось побежать за ними и сказать что-то, чтобы поддержать мистера Уоттса. Я хотела, но не сделала ничего.