— Однако, если мы сможем вспомнить суть того, что говорилось, это уже будет что-то, по крайней мере.
Суть. Это требовало объяснений. Мистер Уоттс попробовал так.
— Если я скажу «дерево», то подумаю об английском дубе, а вы — о пальме. И то, и другое — дерево. И пальма, и дуб являются прекрасным примером того, что такое дерево. Но это разные деревья. Вот это и означает суть. Мы можем заполнить пустые места собственными словами. Я видела, как Гилберт почесал голову, прежде чем решиться поднять руку.
— Как насчет дерева для каноэ?
Митер Уоттс не был уверен, что такое дерево для каноэ.
— Гилберт, как еще его называют?
— Просто дерево для каноэ, — ответил тот.
Мистер Уоттс решил рискнуть.
— Дерево для каноэ тоже подходит.
Гилберт, довольный, сел на место. Я понимала, чего мистер Уоттс хотел. Он хотел правильных слов. Но чем усердней я пыталась вспомнить жестокие слова, которые Эстелла говорила Пипу, тем дальше они уплывали от меня. Дневной мир как будто смеялся над моими попытками вспомнить.
Мама куда-то запрятала свое чувство вины и снова обрела голос. И теперь, будто желая наверстать упущенное время, она вернулась к излюбленному занятию — постоянным упрекам в адрес мистера Уоттса, или Пучеглазого, как она снова начала его называть.
Пучеглазый. Она вкладывала в это прозвище все свое презрение. Пучеглазый из тех, кто будет стоять под кокосовой пальмой, не веря, что кокос упадет, пока тот не приземлится ему на голову. Он станет есть рыбу-солнце, дай ему волю. Чертов дурак. Сможет ли он распознать бородавчатку, когда увидит ее? Его невежество делает его опасным. Чему ты, Матильда, собираешься научиться у этого ничего не знающего и опасного человека? Вот до чего докатился мир. Может ли твой мистер Уоттс построить дом? Может ли он отправиться на риф на рассвете и незаметно подплыть к косяку рыб-попугаев? Без посторонней помощи твой мистер Уоттс не в состоянии прокормить себя и свою жену. Сам по себе он просто пустое место.
Когда-то давно я бы ушла прочь от этих нападок на мистера Уоттса, теперь же я слушала. В ее насмешках я слышала Эстеллу. Я бродила за ней как паршивый пес, привлеченный запахом объедков. Я следовала за ней от нашего убогого жилища до огорода, а затем к реке, пока она не попыталась прогнать меня.
Она обзывала меня. Я была москитом. Занозой в собачьей заднице.
— Что такое с тобой девчонка? У тебя что, нет собственной тени, чтобы играть с ней?
Большую часть времени ее слова никак не задевали меня. Кроме этой последней фразы. У тебя что, нет собственной тени, чтобы играть с ней? Я улыбнулась маме. Я хотела поблагодарить ее, но не знала как. Я подошла, чтобы обнять ее, но она поняла и отступила назад. Она выставила вперед руки, как будто я вдруг превратилась в демона. Я молчала, чтобы то, что она сказала, не выскользнуло из моего рта вместе с другими словами. Я была похожа на птичку с червяком в клюве.
Я помчалась к дому мистера Уоттса со своим отрывком. Я не хотела, чтобы он ускользнул из моей памяти. Я пробежала мимо здания школы и направилась дальше по наполовину заросшей тропке. Одной из самых больших претензий к мистеру Уоттсу было то, что он не способен позаботиться о своей собственности. И это говорила не только моя мама.
Но так как все остальные дома были сожжены дотла, я все гадала, была ли у небрежности мистера Уоттса какая-то цель, ведь, в конце концов, он оказался умнее остальных.
Уже в самом конце пути я вдруг почувствовала себя как Пип, который направляется в Сэтис Хауз. Я немного нервничала. Все-таки Пипа пригласила мисс Хэвишем. Я надеялась, что мистер Уоттс спокойно отнесется к тому, что я ворвусь вот так. Я подумала, что он не станет сердиться, учитывая ответственность нашей задачи и качество моего отрывка.
Тут я увидела дом и застыла на мгновение из-за нахлынувших воспоминаний. Вид деревянных ступеней, деревянных фронтонов и двери. Эти вещи были прекрасным напоминанием о внешнем мире. Я поднялась по ступеням на небольшую веранду и заглянула в большую комнату через открытую дверь. Жалюзи на этой стороне дома были наполовину прикрыты, и свет рисовал на деревянном полу неровные тени. В углу я заметила миссис Уоттс. Она лежала на своей циновке. Ее почти не было видно за мистером Уоттсом. Он стоял на коленях возле больной жены, поглаживая ее волосы и обтирая ее лоб влажной тряпкой.
Мои глаза жадно уставились на потолочный вентилятор и еще один, стоявший на полу (ни один не работал, конечно). На дальней скамейке я заметила большую банку солонины. Я уже и не помнила, когда в последний раз видела такую банку с чем бы то ни было. Но все равно, я уверена, что не смогла бы тогда представить такой день в будущем, когда бы такая обычная вещь, как банка, означала столь большую надежду.