Я отбросила в сторону эти мысли и вошла в комнату. Я больше не могла держать в себе свой фрагмент. Двери распахнулись, и я выпалила:
— У тебя что, нет собственной тени, чтобы играть с ней?
Мистер Уоттс медленно обернулся, и в этот момент я поняла, что мой приход был ошибкой. Он не был рад меня видеть, как я надеялась. И мой фрагмент не произвел того впечатления, на которое я рассчитывала. Он взглянул на меня, ожидая объяснений.
— Это суть, — сказала я. — То, что Эстелла сказала Пипу.
Я привыкла к паузам мистера Уоттса, к тому, как он идет к открытой двери класса, как будто все ответы на все вопросы находятся снаружи, и стоит там, на краю, отвечая, являются ли наши дикие предположения правильными или нет, в зависимости от того, что он там увидел.
Я все ждала и ждала, и, наконец, с громадным, как мне казалось, усилием, он смог собраться достаточно, чтобы снова стать моим учителем, и сказать:
— Думаю, это передает главное, Матильда, — на секунду он взглянул на потолок. — Да, я уверен в этом.
Только теперь я услышала, как тяжело звучит его голос, но не заметила печали. Я чувствовала только разочарование от его не слишком воодушевляющего ответа. Он посмотрел на меня, и я подумала, не ожидает ли он большего.
— Ты хочешь записать это, Матильда?
Он взглянул туда, где на колышке висел его пиджак. С близкого расстояния и не отвлекаясь на мистера Уоттса, когда он носил его, я, наконец, увидела, каким грязным был его пиджак, он просто лоснился от грязи. Подкладка липла к рукам.
Я нашла тетрадь и карандаш. Потом присела на пол и начала записывать мой фрагмент.
Мои пальцы с трудом справлялись с карандашом. Я уже давно ничего не писала. Буквы разъезжались в стороны. Мне показалось, что мистер Уоттс подумал, что я слишком долго вожусь со своим фрагментом, потому что он окликнул меня:
— Когда закончишь, Матильда, положи тетрадь на место, если тебе не трудно. И карандаш тоже.
Я оглянулась посмотреть, откуда звучит этот утомленный голос, или что его вызвало. Я не видела глаз миссис Уоттс. Мистер Уоттс прикрыл их рукой. Я закончила записывать фрагмент, вернула тетрадь и карандаш в их надежное место и ушла, мягко прикрыв за собой дверь.
Глава шестнадцатая
Я не сказала маме, что была в доме Уоттсов. Она бы посчитала этот визит предательством. Тот факт, что я считала себя сторонницей мистера Уоттса, не означал, что я хотела тыкать им маме в лицо. Я знала, что всему есть границы и старалась не преступать их.
И иногда я ловила мимолетный взгляд кого-то по имени Долорес — собственной персоной, а не просто чьей-то матери.
Однажды, ранним утром я подкралась к ней, когда она стояла одна на пляже и смотрела на море; по неподвижности ее плеч я знала, что она что-то высматривала. Или, возможно, то, что она высматривала, качалось на волнах прилива надежд в ее голове, а не там, в этом загадочном голубом океане, отделяющем нас от остального мира. Может, если бы мы умирали с голоду, мир пришел бы нам на помощь. Мы стали бы проектом благотворительности. Но у нас была еда. У нас были огороды и фрукты, и, пока то, что у отца Гилберта была лодка, держалось в секрете, у нас была рыба.
Секреты были последним, что мы выдали бы. Наши родители перестали скрывать от нас то, что слышали. Им было все равно. Благоразумие требовало усилий, а какой в этом был смысл? Какое это имело значение, когда у тебя ничего не осталось и не на что надеяться? Мы были практически в том состоянии, в каком, как говорит Библия, человечество пришло в этот мир.
Мы стирали одежду, что была на нас, сидели голыми и ждали, пока она высохнет под солнцем. Мы ходили босиком. Наша крыша пропускала свет звезд, солнца и проливные дожди. Ночью мы лежали на постели из песка, принесенного с пляжа в пригоршнях. Но нам не было холодно или неудобно. Самым тяжелым было пережить тоску ночи.
Мамина Библия сгорела в огне, поэтому ночью, пока я пыталась вспомнить отрывки из «Больших надежд», она делала то же самое с Библией. Я слышала, как она бубнила в темноте, и мне приходилось отворачиваться от нее и закрывать уши руками, чтобы сосредоточиться на собственных воспоминаниях. В классе это было проще. Почему-то, когда кто-нибудь из нас ни выдавал бы отрывок, я почти всегда могла вспомнить следующий или его часть. То же самое происходило и с остальными. По мере того, как список увеличивался, было ясно, что Виктория, Гилберт, Мейбл и даже Дэниэл думали о «Больших надеждах» так же много, как и я.