Мама считала, что это хорошо. Несмотря на то, что мы привыкли к ним, да и они к нам, мы были рады, что они ушли. Мы думали, что сможем спать спокойнее. У некоторых из нас были другие опасения. Значило ли это, что мы не услышим финальную часть рассказа мистера Уоттса? Узнаем ли мы, что стало с той храброй девочкой, которая вернулась через много лет в тележке, которую тащил человек с красным носом?
Я решила поговорить с мистером Уоттсом об этой части. Я постараюсь, чтобы он понял, что у него все еще есть слушатели. История на этом не заканчивается. Я знала, что у него есть еще ночь до того, как он и мистер Масои вытащат лодку из пересохшего ручья.
Я ждала, пока солнце не встанет из-за горизонта. Я решила дать мистеру Уоттсу время хорошенько проснуться, когда краснокожие солдаты вышли из темных джунглей. Их униформа была порванной, многие носили банданы. Их лица были изможденными. Теперь я знаю, каким людям принадлежат такие пустые лица. Их рты кривились в раздражении. Они едва глянули на нас.
Один солдат выдернул банан из руки маленького мальчика. Это был младший брат Кристофера Нутуа, а мистер Нутуа не смог ничего сделать, кроме как сомкнуть руки за спиной и отвернуться от стыда. Мы смотрели, как солдат жадно вцепился в банан и выбросил остатки. Их офицер наблюдал за этим краем глаза и ничего не сказал.
Мы всё ещё приходили в себя от этих неожиданных перемен, когда увидели, что с ними был пленный. Это был один из тех партизан, что были здесь. Его лицо было изуродовано, его сильно избили. Но я точно знала, кто это. Это был тот самый пьяный, который грозился трахнуть мистера Уоттса в задницу. Один из солдат вытолкнул его вперед. Офицер пнул его в спину. Другим пинком он повалил его на землю. Вот тогда мы увидели, что руки партизана были связаны за спиной. Другой солдат быстро подбежал и ударил его ногой по ребрам. Рот пленного открылся, но мы не услышали ни звука. Просто беззвучно открывающийся рот, как у рыбы, которую ткнули ножом. Второй солдат поднял его и ухватил за горло так, что через месиво, в которое превратилось его лицо, были видны налитые ужасом глаза.
Мы все были там, послушная, хорошо выдрессированная толпа. Как обычно, мы собрались безо всякого приказа. Офицер не интересовался нами, как в прошлый раз. Мы ждали, пока он пройдется по своему списку и прикажет назвать наши имена. Но его интересовало только одно имя. Он подошел к партизану. Наклонился над ним и, достаточно громко, чтобы слышали мы все, сказал:
— Покажи, кто из них Пип!
Партизан поднял окровавленное лицо. Поднял дрожащую руку и указал в направлении школы. Офицер отдал приказ, и двое его солдат схватили партизана за руки и, почти волоча, повели его в направлении, которое он указал. Нам же офицер сказал:
— Хватит с меня вранья.
Мы смотрели, как солдаты и партизан исчезали, я помню, у меня было чувство какого-то сверхъестественного спокойствия. Вот что делает с вами животный страх. Он повергает вас в состояние бесчувственности. Через несколько минут мы услышали выстрелы. Потом двое краснокожих вышли из-за школы. Они несли ружья на плечах и выглядели скучающими. Межу ними шел партизан. Они, похоже, развязали ему руки, потому, что он тащил обмякшее тело мистера Уоттса в сторону свиней. Через секунду мы отвели глаза. Но некоторые из нас были слишком медлительными, чтобы не увидеть блеска поднятого мачете. Они изрубили мистера Уоттса на куски и бросили его свиньям.
Я вспоминаю это без эмоций; мое тело уже не дрожит. Я уже не чувствую физической боли. Я обнаружила, что могу вспоминать мистера Уоттса по желанию и в любое время, когда захочу; и мой рассказ пока что, надеюсь, тому доказательство. Но в тот момент… нет, это совсем другая история. Думаю, у меня был шок. Все произошло так быстро — с момента, как мы обнаружили, что партизаны ушли, до появления краснокожих, и потом убийства мистера Уоттса. События, похоже, прибыли пакетом. Их ничто не разделяло. Между ними не было времени вздохнуть.
Офицер посмотрел на наши шокированные лица. Его злобный взгляд говорил каждому из нас, что его не беспокоит то, свидетелем чего мы стали. Он поднял подбородок. Еще раз сказал, что больше не будет никакого вранья. Он его не потерпит. Его взгляд говорил, что он ищет страх в наших лицах. Он искал кого-то, кто привлечет его внимание. Может, он убил бы ту несчастную душу за дерзость.