— Я хочу, чтобы вы кое-что поняли. Я не учитель, но я буду очень стараться. Обещаю вам, дети. Я верю, что, с помощью ваших родителей мы сможем изменить нашу жизнь.
Он замолк, будто ему в голову пришла новая мысль, и, похоже, что так и было, потому, что он попросил нас встать из-за парт и образовать круг. Он попросил взяться за руки так, как нам будет удобно.
Некоторые из нас слышали проповеди священника и знали, что в церкви становятся в круг, закрывают глаза и опускают голову на грудь. Но это была не молитва. Не было проповеди. Вместо этого мистер Уоттс поблагодарил нас за то, что мы пришли.
— Я не был уверен, что вы придете, — сказал он. — Буду с вами откровенен. Я не обладаю знаниями, совсем. Правда в том, что о чем бы мы ни говорили, это все, что у нас есть. Да, и, конечно, мистер Диккенс.
Кто такой мистер Диккенс? И почему в деревне, где всего шестьдесят жителей, мы никогда не встречали его? Кое-кто из детей постарше пытался сделать вид, что знает, кто это. Один даже заявил, что это дядя его приятеля, и воодушевленный нашим интересом стал рассказывать, как познакомился с мистером Диккенсом. Но вскоре он был разоблачен нашими вопросами и удрал, как собака, которую пнули ногой. Оказалось, что никто не знает мистера Диккенса.
— Завтра, — сказала я маме, — мы познакомимся с мистером Диккенсом.
Она прекратила подметать и задумалась.
— Это имя белого человека.
Она покачала головой и сплюнула через порог. — Нет. Ты неправильно поняла, Матильда. Пучеглазый — последний белый. Другого нет.
Я слышала, что сказал мистер Уоттс. Он сказал, что всегда будет честен с нами. Если он сказал, что мы познакомимся с мистером Диккенсом, я была уверена, что так и будет. Я с нетерпением ждала встречи с другим белым человеком. Мне в голову не пришло спросить, где этот мистер Диккенс скрывался. Но у меня не было причин сомневаться в словах мистера Уоттса.
Мама, похоже, передумала за ночь, потому что на утро, когда я побежала было в школу, она позвала меня назад.
— Этот мистер Диккенс, Матильда… если получится, почему бы тебе не попросить его починить наш генератор.
Каждый пришел в школу с подобным заданием. Они должны были попросить у мистера Диккенса таблетки от малярии, аспирин, топливо для генератора, пиво, керосин, восковые свечи. Мы сидели за партами каждый со своим списком и ждали, когда мистер Уоттс представит нам мистера Диккенса. Его не было в классе, когда мы пришли. Был только мистер Уоттс. Так же как и днем раньше, он стоял посреди класса, затерянный в собственных мыслях, ведь на дальней стене класса не было уже ничего нового. Мы не отрывали глаз от окна. Не хотели пропустить, проходящего мимо белого.
Мы видели пальмы, тянувшиеся к голубому небу. И бирюзовое море было таким спокойным, что мы едва его замечали. У горизонта виднелось военное судно краснокожих. Оно было похоже на серую мышь, а его пушки были нацелены на нас. С гор доносились одинокие выстрелы. Мы привыкли к этим звукам — иногда это означало, что повстанцы проверяли свои винтовки — но мы также знали, что это было далеко, гораздо дальше, чем казалось. Мы привыкли к всепоглощающему шуму воды, поэтому звуки выстрелов просто смешивались с фоновым хором хрюканья свиней и щебетания птиц.
Пока мы ждали, когда мистер Уоттс очнется от своих грез, я насчитала на потолке трех зеленых гекконов и одного бледного. Фруктоед влетел в окно и тут же вылетел. Это привлекло наше внимание, потому что будь у нас сеть, мы бы могли его съесть. Как только птица вылетела в окно, мистер Уоттс начал читать. Раньше мне никогда не читали по-английски. И другим тоже. У нас дома не было книг, а перед блокадой все книги, которые были на острове, доставлялись из Моресби, да и те были на пиджине. Когда мистер Уоттс читал нам, в классе царила тишина. Это был новый звук в нашем мире. Он читал медленно, чтобы мы слышали форму каждого слова.
«Фамилия моего отца была Пиррип, мне дали при крещении имя Филип, а так как из того и другого мой младенческий язык не мог слепить ничего более внятного, чем Пип, то я называл себя Пипом, а потом и все меня стали так называть».[1]
Мистер Уоттс никак не предупредил нас. Он просто начал читать. Моя парта была во втором ряду с конца. Гилберт Масои сидел спереди, и я ничего не видела из-за его жирных плеч и огромной лохматой головы. Поэтому, когда я слушала, как читает мистер Уоттс, мне казалось, что он рассказывает о себе. Будто он и был Пипом. Только когда он начал ходить между партами, я увидела книгу у него в руке.