Мистер Уоттс подарил нам еще один кусочек мира. Я обнаружила, что могла возвращаться туда так часто, как мне хотелось. А еще я могла выбрать любую часть истории. Я не думала об услышанном как об истории. Нет. Я слышала, как кто-то рассказывал о себе, и что все это произошло на самом деле. Я все еще только раскрывала для себя мои любимые моменты. Один из самых любимых — Пип на кладбище, в окружении могильных камней своих родителей и пятерых мертвых братьев. Мы знали о смерти — мы видели тех младенцев, похороненных на склоне холма. У меня с Пипом было еще кое-что общее: мой отец уехал, когда мне было одиннадцать, так что ни он, ни я почти не знали своих отцов.
Я видела своего, конечно, но тогда я знала его, как ребенок знает своего родителя — что-то вроде грубого наброска, раскрашенного одним-двумя цветами. Я никогда не видела отца испуганным или плачущим. Никогда не слышала, как он признается, что был не прав. Я понятия не имела, о чем он мечтал. Однажды я видела улыбку, приклеенную к одной щеке и печаль — к другой, когда мама орала на него. Теперь он уехал, а мне остался всего лишь отпечаток — отпечаток мужского тепла, больших рук и громкого смеха.
Форма букв на могильном камне подсказывала Пипу, что его отец был «квадратным, тучным, темным мужчиной с курчавыми черными волосами».
Вдохновленная примером Пипа я старалась нарисовать портрет моего собственного отца. Я нашла кое-какие примеры его почерка. Он писал маленькими заглавными буквами. Что это говорило о нем? Он хотел быть заметным, но не слишком? Но у него был такой взрывной смех. Я спала в одной комнате с мамой, и той ночью спросила ее, был ли папа счастливым человеком. Она ответила: «Всегда не вовремя, хотя обычно после того, как выпьет».
Я спросила, считает ли она его «тучным человеком». В темноте я почувствовала, как она приподнялась на локте.
— Тучный! Откуда такое слово, девочка?
— От мистера Уоттса.
— Пучеглазый. Как же, — сказала она, укладываясь снова.
— Это из книжки.
— Что за чертова книжка?
— «Большие надежды».
Я дала ей три коротких ответа. Последний был самым ошеломляющим. Я потеряла ее. Я чувствовала ее тревогу. Она ворочалась на своей циновке. Я слышала ее сердитое дыхание. Не знаю, что ее постоянно злило. Мы лежали, ночь наполнялась звуками. Мы слушали, как собаки рычат на тени, и как шелестит океан, набегая на песок и отступая снова. Мы лежали долго, пока мама снова не заговорила.
— Ну, Матильда, ты собираешься рассказать мне про ту книгу?
Вот тогда впервые пришел мой черед рассказать ей что-то о мире. Но это было место, о котором она не знала и ничего не слышала. Она даже не могла сделать вид, что знает, так что мне предстояло раскрасить этот мир для нее. Я не помнила слово в слово, что нам читал мистер Уоттс, и я не думала, что у меня получится сделать так, чтобы мама тоже проникла в тот мир, в котором обитали мы, дети, или в жизнь Пипа или кого-то другого, например, каторжника. Так что я рассказала ей своими словами, что у Пипа не было ни мамы, ни папы, ни братьев, а мама воскликнула: «сирота».
— Нет, — ответила я. — У него есть сестра. Она замужем за человеком по имени Джо. Они воспитали Пипа.
Я рассказала ей, как каторжник напугал Пипа на кладбище. Как угрожал вырвать ему сердце и печень, если Пип не сделает то, что тот хочет. Рассказала, как Пип вернулся в дом за пилой и едой, чтобы отнести утром каторжнику.
Рассказывая, я не слишком старалась. Рассказ не был живым, одни только голые факты. А когда я закончила, пришлось сказать: «Это все, что я пока знаю».
Собака зарычала в ночи. Что-то взвизгнуло. Мы услышали громкий голос из соседнего дома. А потом мама сказала:
— А что бы ты сделала, девочка? Если бы человек прятался в джунглях и попросил тебя украсть что-то у меня? Ты бы сделала это?
— Нет. — Ответила я и поблагодарила Бога за темноту, которая скрывала мое лживое лицо.
— Пучеглазому стоило бы учить вас правильно себя вести, — сказала она. — Я хочу знать все, что происходит в той книге. Ты слышишь меня, Матильда?
Когда мы не читали «Большие надежды», то выполняли школьные задания, упражнения по правописанию, повторяли таблицу умножения. Мистер Уоттс заставлял нас запоминать страны от «А» — Америка, Андорра, Австралия и до «Z» — Замбия, Зимбабве. У нас не было книг. У нас были только мозги и память, и, по словам мистера Уоттса, это все, что нам было нужно.