Наше чтение споткнулось о новые слова, и мистеру Уоттсу пришлось объяснить, кто такой адвокат, а также слово «благодетель», что привело нас к «бенефициару». Это и были новости адвоката. Пип стал бенефициаром большой суммы денег, выделенных кем-то, кто пожелал остаться неназванным. Деньги должны были пойти на то, чтобы сделать из Пипа джентльмена. Итак, он должен был измениться.
Когда я впервые услышала об этом, то переживала до конца главы. Мне нужно было сначала увидеть, во что он превратится, чтобы быть уверенной, что мы сможем остаться друзьями. Я не хотела, чтобы он менялся.
Затем мистер Уоттс рассказал, что значит быть джентльменом. Хотя это может значить разные вещи, он считал, что слово джентльмен означает то, как человек ведет себя с внешним миром. Джентльмен — это человек, который никогда не забудет о манерах в любой ситуации. Неважно, насколько она будет ужасной или трудной.
Кристофер Нутуа поднял руку.
— Может ли бедный человек быть джентльменом? — спросил он.
— Почти наверняка может, — сказал мистер Уоттс.
Обычно он терпимо относился к нашим вопросам, даже самым глупым, но этот вызвал у него раздражение.
— Деньги и социальное положение не имеют здесь значения. Речь идет о качествах. И эти качества легко определить. Джентльмен всегда поступит правильно.
Мы поняли, что нам хотят сказать, и что это были личные убеждения мистера Уоттса. Он взглянул на класс. Так как вопросов больше не было, он продолжил чтение, и я слушала очень внимательно,
Деньги означали, что Пип должен покинуть все, что он знал — болота, ужасную сестру, старину Джо, кузницу — ради большого незнакомого Лондона.
Теперь я поняла важность того, что в книге значила кузница. Кузница было домом, она заключала в себе все те вещи, из которых складывается жизнь. Для меня это означало заросли кустарника; горы, которые возвышались над нами; море, которое иногда убегало от нас; тяжелый запах крови, который преследовал меня с тех пор как я увидела Черныша с распоротым брюхом. Жаркое солнце. Фрукты, которые мы ели, рыба, орехи. Шум, который мы слышали ночью. Вонь от выгребных ям. А еще высокие деревья, которые иногда выглядели так, будто могли сбежать от нас, как и море. И джунгли, и то, как они постоянно напоминали, какие мы маленькие и никчемные по сравнению с гигантскими деревьями, жадно скрывающими от нас солнечный свет за густой листвой. Смех женщин, стирающих в ручьях. Их шутки и подтрунивание над девушкой, которую застали тайно стирающей свое тряпье. Чувство страха, и чувство потери.
Вдали от класса я ловила себя на мыслях о той жизни, в которую направился отец, и каким он стал. Я думала, стал ли он джентльменом, и забыл ли он в таком случае все, с чем вырос. Думала, помнит ли он меня, вспоминает ли хоть иногда о маме. А еще о том, дают ли мысли о нас ему спать по ночам, как они не дают моей маме.
Я сидела и смотрела, как мама стирает нашу одежду в горном ручье. Она выколачивала грязь на плоском камне, затем полоскала одежду в воде, встряхивала и отпускала плавать на поверхности.
Я держалась на расстоянии. Это был мой способ наказать ее за то, что она была груба с мистером Уоттсом. Теперь я придумала, как по-другому достать ее. Я нацелилась взглядом на ее затылок и спросила, скучает ли она по папе. Никакого злого взгляда через плечо, на который я рассчитывала. Ничего. Лишь ее руки стали двигаться быстрее. Как и ее плечи.
— Почему, ты спрашиваешь, девчонка?
Я пожала плечами, но она, конечно, этого не увидела. Между нами снова было готово повиснуть молчание.
— Иногда, — добавила она. — Иногда я смотрю на джунгли, и вижу там твоего отца, Матильда. И он идет ко мне.
— И ко мне?
Она прекратила стирать и повернулась ко мне.
— И к тебе. Да. Твой отец идет к нам обеим. А затем я начинаю вспоминать.
— О чем?
— Да ни о чем, — ответила она. — Просто так. Но раз ты спросила, то я вспоминала времена, когда шахта работала, и твой отец попал в суд за нарушение порядка.
Я ничего об этом не знала, но тон ее голоса заставлял предположить, что проступок отца был немногим хуже, чем, скажем, когда он забыл привезти что-то домой из Аравы. То, что он попал в суд, было не большим несчастьем, чем его постоянная забывчивость. Она хотела, чтобы я в это поверила. Но я не верила. Я бы хотела, чтобы она не рассказывала об этом. Это было слишком.
— Я помню, каким красным и смущенным было его лицо, — сказала она. — Таким виноватым, просто «Господи, прости». Я помню, как смотрела в окно суда. Я увидела самолет, который чертил в небе белую линию, и в этот самый момент за окном пролетел кокос. Секунду я не могла решить, на что смотреть: на то, что поднималось, или на то, что упало.