— Женщинам никогда не позволялось уходить в море, никогда! — гаркнула она. — Почему? Я скажу вам, почему, хотя это также очевидно, как ствол самого толстого дерева. Женщины слишком ценны. Вот почему. Потому в море ходят мужики. Если пойдет женщина, только подумайте, что мир потеряет — не будет детей, не будет еды на столе, а шум метлы исчезнет навсегда. Плюс, остров умрет от голода.
— Но иногда, как говорила моя тетя, Джозефина, если вы видели молодую женщину на рифе, которая следила за полетом морской птицы, это было верным знаком того, что она потеряла девственность и одержима мыслью попасть в ближайший город белых. Так что, если вы, девочки, смотрите на морских птиц, лучше бегите с пляжа или, черт подери, берегитесь!
Глава девятая
Возвращаться к «Большим надеждам» было всегда облегчением. В них был целостный и логичный мир, не похожий на наш. Если для нас это было облегчением, то чем же это было для мистера Уоттса? Я и теперь уверена, что ему было гораздо комфортнее в мире мистера Диккенса, чем в нашем чернолицем мире суеверий и мистических летающих рыб. В «Больших надеждах» он снова оказывался среди белых людей.
Иногда, когда он читал, мы замечали, как он тихонько улыбается, заставляя нас гадать, почему, но в тот же момент мы снова понимали, что есть в мистере Уоттсе стороны, о которых мы не можем знать из-за того, что понятия не имеем, откуда он родом, и от чего отказался, чтобы жить с Грейс на нашем острове.
Когда бы я ни проходила мимо стола мистера Уоттса, я старалась не слишком явно пялиться на книгу, что лежала там. Мне до смерти хотелось взять ее и поглядеть на слова, и найти имя Пипа на странице. Но я не хотела выдавать своего желания. Я не хотела выдавать ту часть себя, которую считала слишком личной, и, возможно, даже постыдной. Я все еще помнила урок миссис Харипы о личи.
Мы видели мистера Уоттса и вне школы. Мы видели, как он бродит среди деревьев с корзиной для фруктов. Некоторые из родителей приносили ему и миссис Уоттс еду в знак благодарности, за то что он каждый день наполнял наши пустые головы. Папа Гилберта всегда оставлял для мистера Уоттса рыбу.
Он берег свой белый полотняный костюм для школы, и именно таким мы видели его большую часть времени — «джентльменом». Когда вы видели его на пляже в старых мешковатых шортах, с пластиковым ведром, вы невольно спрашивали себя, что же случилось с мистером Уоттсом, учителем. Вы видели, каким жутко худым он стал или всегда был, что было сродни открытию, но я не могла разобраться, открытию чего. Он выглядел тощим, как белая лоза. Он так сутулился, что вы представляли себе, каких усилий ему стоит стоять ровно в классе. На пляже он все же был как все мы. Наклонив голову, он высматривал, что вынесло море. На нем была старая белая рубашка, которая, как ни странно, была не застегнутой, но когда он подошел ближе, я заметила, что на ней не осталось ни одной пуговицы.
Я собрала корзину ракушек каури и добавила их к сердечным семечкам, чтобы сделать надпись «ПИП» еще более заметной, когда мистер Уоттс оторвался от своего занятия. Он увидел меня и, отойдя от края моря, поднялся по песку.
— Храм, — сказал он одобрительно. — Мистер Пип в Океании. — Он задумался. — Хотя, кто знает? Он вполне мог отправиться сюда. «Большие надежды» рассказывают не обо всей жизни Пипа. Книга заканчивается на… — он остановился, когда увидел, как я закрываю уши руками.
Я не хотела, чтобы он рассказывал. Я хотела услышать об этом из книги. Я хотела двигаться в ритме книги, не хотела забегать вперед.
— Ты права, Матильда. Всему свое время…
Он, было, собрался что-то добавить, но вдруг нахмурился. Кажется, я услышала, как он выругался. Если и так, то приглушенно. В конце концов, я не была уверена, что услышала верно, и что мои щеки горели не зря. Балансируя на одной ноге, мистер Уоттс поднес правую ногу к паху и стал ее рассматривать. Проблема была в почти оторвавшемся ногте большого пальца. Он вернул его на место.
— Полагаю, он совсем скоро оторвется, — сказал он, пока мы глазели на кусочек розовой плоти под ногтем. — Есть вещи, которые мы никогда не готовы терять, вещи, которые, как нам кажется, всегда будут частью нас, даже если это всего лишь ноготь.
— Ноготь на большом пальце, — сказала я.
— Верно, — ответил он. — Не какой-нибудь.
— А что будет, когда он отпадет?
— Думаю, вырастет новый.
— Значит, ничего страшного, — сказала я. — Ничего не потеряно.