Многие из нас могли тогда сказать, что мистер Уоттс врет. Мы могли поднять руку, как в классе. Вместо этого мы ничего не сказали и ничего не сделали. Но когда тот человек спросил у мистера Уоттса его имя, нам показалось, что ответ вертелся у него на кончике языка, что он готов был к этому вопросу. Конечно, партизаны не понимали, какое значение имел его ответ. Они никогда не слышали о Пипе, мистере Диккенсе или «Больших надеждах». Они вообще ничего не знали. Для них это было всего лишь еще одним именем белого человека.
Партизан повторил слово «Пип» и оно прозвучало как что-то неприятное, словно он его хотел выплюнуть. Затем мистер Уоттс стал цитировать строки из «Больших надежд»:
— «Мне дали при крещении имя Филип, а так как из того и другого мой младенческий язык не мог слепить ничего более внятного, чем Пип, то я называл себя Пипом, а потом и все меня стали так называть».
Я не могла понять, было ли это невероятной отвагой или абсолютной глупостью. Человек с прикрытым глазом начал задавать вопросы. Откуда он родом? Что делает здесь? Был ли он шпионом? Послало ли его австралийское правительство? Я слышала вопросы, но не слышала ответов мистера Уоттса. Мама крепко держала меня за руку и тащила меня прочь. Мы оставляли мистера Уоттса одного. Я была уверена, что мы больше его не увидим, и так же, как и мама, была очень напугана.
Мы добежали до края берега. Но куда мы бежали? Море распростерлось до самого дальнего уголка неба. Мы были в безвыходной ситуации. Нам некуда было бежать, кроме как в свои хижины.
В темноте мы приползли обратно, как капризные детишки, раскаивающиеся в том, что думали, будто смогут сбежать сами. Может, не совсем так. Мы не чувствовали облегчения. Скорее, мы лежали и ждали, что случится что-то ужасное.
Чуть позже я услышала, как отец Гилберта зовет меня у входа в хижину.
— Матильда, ты здесь? Пойдем.
Мама ответила за меня. Она сказала, что меня нет. И в этот момент большая голова отца Гилберта протиснулась внутрь.
— Матильда, — сказал он. — Мистер Уоттс зовет тебя.
Мама ответила, что я останусь здесь. Отец Гилберта сказал, что все в порядке. Что он присмотрит за мной. Он пообещал ей. Это не то, что она подумала. Он сказал:
— Долорес, я позабочусь о Матильде. — Я почувствовала, как мама ослабила хватку на моей тощей лодыжке.
Отец Гилберта держал мою руку, но я знала, что это могла бы быть та же рука, что вела доверчивую козу на бойню.
Огонь в лагере партизан мерцал и вспыхивал на фоне неровной черноты. Я замечала подобные мелочи, как замечала бешеное биение своего сердца и нервный пот. По мере того, как мы приближались, стало ясно, что что-то изменилось. Мистер Уоттс стоял и разговаривал с человеком с прикрытым глазом. Когда мистер Уоттс увидел меня, на его лице отразилось облегчение. Он извинился и подошел ко мне. Выражение его лица стало слегка озадаченным. Таким оно было, когда Гилберт поднял руку и спросил, почему Пип не похитил Эстеллу, если она так нравилась ему. Он положил руку мне на плечо. В этот момент отец Гилберта передал меня на попечение мистера Уоттса.
— Спасибо, Матильда. Надеюсь, ты не возражаешь. Я попросил тебя прийти на случай, если нужно будет кое-что перевести.
Что-то случилось с того момента, как мы убежали на берег и позже проскользнули в свою хижину, как улитки, прятавшиеся от мира. Во время нашего отсутствия мистер Уоттс утвердился в своем естественном авторитете. Теперь я заметила — когда он говорил, голоса у костра стихали. Держа руку на моем плече, он повернул меня к блестевшим лицам.
— Вы просили меня рассказать, что я здесь делаю, — сказал он, — в каком-то смысле, вы просите рассказать мою историю. Я с удовольствием это сделаю, но при двух условиях. Первое, я не хочу, чтобы меня перебивали. Второе, моя история займет несколько ночей. Всего их будет семь.
В ту первую ночь собралась толпа, включая того партизана, что грозился трахнуть мистера Уоттса в задницу, и всех нас, детей, наших родителей, которые вышли из теней и стояли за нашими спинами.
Весть о том, что мистер Уоттс собрался рассказать свою историю, разлетелась тут же. Многие из нас пришли послушать о мире, которого никогда не видели. Мы жаждали того мира. Любого мира, отличного от нашего, который надоел нам до смерти, надоел тем страхом, в котором держал нас. Люди пришли по разным причинам. У каждого была своя теория насчет мистера Уоттса. Моя мама пришла, чтобы послушать о его жизни с Грейс и о том, как произошло это, по ее мнению, несчастное событие. Первая ночь была самой страшной, потому что мы не знали, насколько глубок интерес партизан и насколько хватит их терпения. Они пригласили мистера Уоттса рассказать о себе, и он собирался сделать это своим приятным голосом и в той манере, которую мы, дети, знали так хорошо. Его первым условием было то, что никто не должен был его перебивать.