Прошло какое-то время, и мистеру Уоттсу надо было заняться домом. Я уже не помню, что он рассказывал, или что рассказывала я от его имени. Многое из того не так уж важно. Поэтому я перейду к решению мистера Уоттса разделить дом на две квартиры. Он сдал переднюю часть дома красивой черной женщине с нашего острова. Мистер Уоттс еще никогда не видел кого-то настолько черного. Никогда не видел таких белых зубов или глаз, которые сверкали каким-то дьявольским весельем. Молодой мистер Уоттс был околдован ею, ее чернотой, ее белоснежными зубами, и она, похоже, догадывалась, думал он, потому что дразнила его нещадно. Она бросала ему улыбки. Она поддразнивала. Она приближалась и, в то же время, ускользала прочь.
Они делили дом. Их жизни разделяла всего лишь стена, но если он приникал ухом к этой стене, он слышал ее движения. Когда было включено радио, он знал, что она готовит. Он знал, когда она принимает ванну. Он знал, когда включался телевизор, и представлял ее, сидящей на полу с ногами, согнутыми под округлой попкой — именно такой он увидел ее однажды, когда пришел за рентой. Мистер Уоттс представлял ее жизнь, но не мог приблизиться, так как стена разделяла их.
Прислушиваясь по ночам к ее движениям по ту сторону тонкой стены, мистер Уоттс с нетерпением ждал суббот. В этот день Грейс мыла волосы и стирала белье, и мистер Уоттс точно знал час, когда эта мокрая процессия пройдет мимо его окна.
В холодную страну пришла зима. Сильные ветры ударяли в стену дома. Деревья облетели. Крыши срывало с домов как пробки с бутылок. В эту самую погоду мистер Уоттс открыл дверь Грейс, стоящей под проливным дождем.
У моей мамы была своя теория на этот счет. Она говорила, что все потому, что Грейс было одиноко, и что дело было вовсе не в мистере Уоттсе, он был всего лишь бесплатной чашкой чая.
Грейс пришла, чтобы попросить у мистера Уоттса совета. Она думала бросить учебу на стоматолога. Ей это не нравилось, и все из-за бормашины. Все эти открытые рты и перепуганные глаза. Особенно глаза, сказала она. Словно снимаешь рыбу с крючка, только — это же люди. В ту зиму стена, что была преградой, была заменена деревянным столом; мистер Уоттс сидел с одной его стороны, а Грейс — с другой. К тому времени они уже полностью привыкли к обществу друг друга. Только стол разделял их, пока однажды вечером Грейс не поднялась и не перенесла свой стул на его сторону. Она села рядом с мистером Уоттсом, взяла его руку и положила на свое колено.
Кто-то из зрителей рассмеялся. Кто-то присвистнул. Мистер Уоттс кивнул и застенчиво улыбнулся. Нам это понравилось. Вероятно, затем последовали ухаживания, но мистер Уоттс предпочел не делиться с нами этим. Кроме того, мы и так знали, что мистер Уоттс и Грейс были парой, так что не было никакой загадки в этой части истории. Но у него действительно было нечто новое для нас.
Глядя на наши улыбающиеся лица, он, должно быть, решил, что более подходящего момента, чтобы рассказать об этом, не будет. Он коснулся пуговицы воротника. Белизна его костюма сияла в свете огня.
— Моя дорогая Грейс подарила мне большое счастье, — сказал он. — Не было большего счастья для меня, чем когда она подарила мне дитя, девочку, которую мы назвали Сарой.
Мистер Уоттс остановился, но это не было обычной паузой, чтобы я могла перевести то, что он сказал. Он сделал это, чтобы прийти в себя. Он смотрел куда-то в ночь, высоко над пламенем костра.
Все видели, как он сглотнул, и наше молчание стало еще глубже. Он кивнул той малышке. Он улыбнулся, и мы улыбнулись вместе с ним. Он почти рассмеялся, и мы были готовы рассмеяться вместе с ним, когда он сказал:
— Мы не могли перестать смотреть на нее. Мы стояли у края колыбели и смотрели на ее личико.
Он кивнул воспоминанию, потом посмотрел на собравшихся.
— Кстати, вот так белый превращается в мулата, а черный — в белого. Если вам такое не по душе, все претензии к небу.
Те из нас, кто поняли его шутку, рассмеялись; некоторые из партизан последовали хору из-за страха, что они чего-то не поняли. А мистер Уоттс продолжил.
— Я уже говорил вам, что пришел в этот мир сиротой. Я не помню своих родителей. У меня нет их фотографий. Я понятия не имею, как они выглядели. Но в чертах ребенка я видел черты моих родителей. Я видел глаза матери, я видел ямочку на подбородке, как у отца. Я помню, как стоял у колыбели, смотря не нее глазами исследователя, который видит новую территорию впервые. Это была знакомая, но запутанная территория. Я видел признаки англо-валлийского наследия на коже цвета кофе с молоком. Я и Грейс, мы создали между нами новый мир.