— Матильда. Боже правый, — сказал он. — Не подкрадывайся так больше.
Но его облегчение испарилось так же быстро, как и пришло. Он выглядел раздраженным, словно знал, о чем пойдет разговор.
— Мистер Уоттс, вы поговорили с мамой?
— Нет, — ответил он и отвел взгляд, притворившись, что услышал что-то вдали. Затем он снова посмотрел на меня.
— Еще нет, Матильда.
Еще нет. Для меня «Еще нет» слишком задержалось после «Нет». И тогда я поняла или думала, что поняла.
— Я не поеду без мамы, — сказала я ему.
Он долго смотрел на меня, проверяя мою решимость. Он ждал, что я передумаю. Ждал, что я заберу свои слова назад. Я смотрела в землю, чувствуя себя неблагодарной.
— Разумеется, нет, — сказал он наконец.
Но что он имел в виду этим «разумеется, нет»? Он поговорит с мамой? Или примет мое решение? Я ждала, пока он объяснится.
— Разумеется, нет, — повторил он и ушел в ночь.
Я решила, что мистер Уоттс просто устал от разговоров, и что все совсем не так, как я подумала, и уж тем более не в таких выражениях. Я была несмышленым птенцом, выплюнувшим назад червяка. Может, он просто позволил мне плескаться в моей собственной луже дерзости, а на самом деле намеревался поговорить с моей мамой.
Я могла бы побежать за ним. Я могла вежливо попросить объяснения. Но я не стала. Я знала, что мне больше по душе, я не хотела знать, скорее, я хотела верить.
На следующее утро я проснулась от оживленного разговора. Мама стояла на четвереньках и говорила с кем-то у входа в хижину, ее большая задница была у моего лица. Я слышала голоса людей на улице. Мама выбралась наружу, чтобы присоединиться к ним. Я быстро оделась и последовала за ней.
Мы пошли к краю джунглей, где каждую ночь спали партизаны. Мы смотрели на примятую траву и угли от вчерашнего костра. Они ушли, не сказав ни слова на прощание. Вся эта история разразилась и исчезла в ночи. Мы смотрели на край зеленых джунглей. Боязливая лесная птичка перепрыгивала с ветки на ветку, ее маленькая тревожная головка вертелась из стороны в сторону. Мы все думали, что могло их спугнуть.
Мама считала, что это хорошо. Несмотря на то, что мы привыкли к ним, да и они к нам, мы были рады, что они ушли. Мы думали, что сможем спать спокойнее. У некоторых из нас были другие опасения. Значило ли это, что мы не услышим финальную часть рассказа мистера Уоттса? Узнаем ли мы, что стало с той храброй девочкой, которая вернулась через много лет в тележке, которую тащил человек с красным носом?
Я решила поговорить с мистером Уоттсом об этой части. Я постараюсь, чтобы он понял, что у него все еще есть слушатели. История на этом не заканчивается. Я знала, что у него есть еще ночь до того, как он и мистер Масои вытащат лодку из пересохшего ручья.
Я ждала, пока солнце не встанет из-за горизонта. Я решила дать мистеру Уоттсу время хорошенько проснуться, когда краснокожие солдаты вышли из темных джунглей. Их униформа была порванной, многие носили банданы. Их лица были изможденными. Теперь я знаю, каким людям принадлежат такие пустые лица. Их рты кривились в раздражении. Они едва глянули на нас.
Один солдат выдернул банан из руки маленького мальчика. Это был младший брат Кристофера Нутуа, а мистер Нутуа не смог ничего сделать, кроме как сомкнуть руки за спиной и отвернуться от стыда. Мы смотрели, как солдат жадно вцепился в банан и выбросил остатки. Их офицер наблюдал за этим краем глаза и ничего не сказал.
Мы всё ещё приходили в себя от этих неожиданных перемен, когда увидели, что с ними был пленный. Это был один из тех партизан, что были здесь. Его лицо было изуродовано, его сильно избили. Но я точно знала, кто это. Это был тот самый пьяный, который грозился трахнуть мистера Уоттса в задницу. Один из солдат вытолкнул его вперед. Офицер пнул его в спину. Другим пинком он повалил его на землю. Вот тогда мы увидели, что руки партизана были связаны за спиной. Другой солдат быстро подбежал и ударил его ногой по ребрам. Рот пленного открылся, но мы не услышали ни звука. Просто беззвучно открывающийся рот, как у рыбы, которую ткнули ножом. Второй солдат поднял его и ухватил за горло так, что через месиво, в которое превратилось его лицо, были видны налитые ужасом глаза.
Мы все были там, послушная, хорошо выдрессированная толпа. Как обычно, мы собрались безо всякого приказа. Офицер не интересовался нами, как в прошлый раз. Мы ждали, пока он пройдется по своему списку и прикажет назвать наши имена. Но его интересовало только одно имя. Он подошел к партизану. Наклонился над ним и, достаточно громко, чтобы слышали мы все, сказал: