Джордж смотрел теперь на Фанни сверху вниз. Вопрос он проигнорировал. Неужели, недоумевал он, эта кукла – его Фанни; неужели сердце ее мумифицировалось, так же как и тело?
– Позволь тебе заметить, – сверкнул глазами Джордж, – что по закону ты имела право лишь на малую часть того, что получила по распоряжению бедняги Скеффингтона. И теперь…
– И теперь, когда он беден, а я живу в неприличной роскоши, на которую не имею права… – завела Фанни. – Ну, давай, Джордж, скажи это вслух – тебя ведь просто распирает, я-то вижу.
– Вот именно. В неприличной роскоши. На которую у тебя нет права. – Джордж принялся ходить взад-вперед. – И притом когда для Скеффингтона все так драматически изменилось. Боже мой! – Джордж сам себя оборвал, внезапно остановился, словно то, что он знал о ситуации, не давало ему продолжать.
– И что ты предлагаешь?
– Я предлагаю…
Он шагнул к креслу и навис над Фанни – разгоряченный необходимостью подвигнуть ее, и как можно скорее, на единственно правильный поступок.
– Я слушаю, – подбодрила Фанни.
– По-моему, надо обговорить, сколько ты вернешь Скеффингтону.
– Разумеется, дорогой. – Когда говорила Фанни Джорджу «дорогой», это всегда было признаком временной антипатии в их отношениях. – А ты думал, я буду против? В общем, завтра с утра я приглашу домой своего адвоката.
И вдруг нечто в лице Джорджа заставило Фанни податься к нему всем телом и уточнить:
– Постой: с кем обговорить?
– Со Скеффингтоном, Фанни. Не нужно никаких адвокатов. Прояви человечность. Прояви милосердие, – почти взмолился Джордж.
– В смысле… – Фанни смотрела на него, так словно не верила собственным ушам. – В смысле, позволить Джобу прийти сюда и увидеть меня?
– Во всяком случае, прийти, – сказал Джордж, помедлив, как человек, который очень тщательно подбирает слова.
Оставалось ждать ответа – и он ждал, и сердце едва не выпрыгивало из груди.
Фанни с ответом не мешкала – она дала его практически сразу, и он был категоричен.
– Никогда, – отрезала Фанни.
С минуту они молча смотрели друг другу в глаза.
Вот, значит, какова на самом деле Фанни, думал Джордж; вот что все эти годы таил покров ее дивной прелести. Да, она творила добро, лучась состраданием, но, выходит, лучистость и готовность помочь были побочными эффектами отменного здоровья и полного довольства жизнью. Неужели это возможно? Увы, иначе откуда это финальное твердое, как кремень, «никогда»? К пятидесяти годам обнаружилась ее кремневидная суть. «Не смягчиться к такому возрасту!» – восклицал про себя Джордж, и ему казалось, что он видит Фанни впервые.
А она думала: «Все, он меня возненавидел. Надо срочно объясниться, иначе последствия шока станут необратимыми. Нет, я его не отпущу. Нельзя потерять еще и Джорджа. Придется открыть, почему я не хочу встречаться с Джобом. Одним унижением больше, одним меньше – какая разница? Пусть лучше Джордж считает меня дурой, чем мстительной злюкой».
Фанни попыталась подняться: то, что она имела сообщить Джорджу, требовало вертикального положения, – но кресло было слишком низкое и глубокое, и она простерла руки, молча взывая о помощи. Джордж, который уже решил для себя, что прикосновение к рукам Фанни отныне ему противно, помог ей поневоле. Когда она уже стояла перед ним, как стоит перед строгим наставником девчушка, не выучившая трудного урока, Джордж довел до ее сведения, что если это отвратительное, чуждое христианской морали «никогда» – ее последнее слово, ему лучше уйти.
– И не возвращаться, – добавил Джордж, сверкнув негодующим взглядом из-под бровей, сведенных в одну линию.
– Нет, слово не последнее, – выпалила Фанни.
Она не может потерять Джорджа; пусть даже он неверно судит о ней – она не может его потерять. Он один остался из всех ее обожателей – если, конечно, не считать Джоба.
– Хвала Господу хотя бы за это, – ответил Джордж, и тугая линия бровей чуть дрогнула.
– У меня есть и другие слова…
Это что – собака пролаяла где-то на первом этаже, или Джорджу почудилось? Его взгляд заметался – сначала упал на входную дверь, затем на лицо Фанни. Кажется, Фанни не слышала лая, а если и слышала, решила, что он доносится из мьюзов напротив – там собака чуть ли не у каждого жильца. Кроме того, Фанни крепко сжала ладони, а Джорджу было известно, что это свидетельствует о чрезвычайном волнении. Сейчас, значит, она задумалась над подбором слов.
– И если ты, Джордж, – продолжила Фанни, глубоко вздохнув, – присмотришься ко мне повнимательнее, то и сам догадаешься, какие это слова. В смысле, если ты вглядишься в то, что осталось от моего лица.