И потом, эти явные трудности с подъемом из кресла. Свободной рукой (в другой была трость) Джоб сначала ощупал подлокотники – где они заканчиваются? Фанни наблюдала, сражаясь с естественным состраданием к столь явной беспомощности. «Так нечестно. Меня на этом не проведешь. Не выйдет. Чтоб я на такой трюк попалась…»
Но когда Джоб запнулся о край ковра, когда выпустил из пальцев трость и неминуемо растянулся бы на полу, если бы бдительный пес рывком не вынудил его плюхнуться обратно в кресло, естественное сострадание взяло верх, и Фанни бросилась на помощь, простирая к Джобу руки.
Но он словно не заметил этого (немыслимо: она, Фанни, простирает руки к Джобу, а он – ноль внимания), хотя его запрокинутое лицо было повернуто к ней. Джоб принял этот странный вид еще в первую секунду, когда услышал, как открылась дверь. Фанни тогда отметила, что он будто весь обращен в слух, а теперь, приблизившись, не столько разглядела, сколько угадала за толстыми темными стеклами очков нечто заставившее ее похолодеть.
– Джоб, – начала она еле уловимым шепотом, – ведь ты же… они ведь не… это невозможно, чтобы ты был…
Слово не шло у Фанни с языка, и Джоб произнес его сам.
– Да, – заговорил он, поникнув головой и очень осторожно, как если бы боялся подпустить малейший намек на жалобу или даже осуждение, – я слепой.
– Но это случилось не в…
Страх проник в комнату, вторгся в безопасный уютный дом на Чарлз-стрит от одного только приближения чудовищного слова, которое Фанни выпалила бы, не останови ее Джоб.
– Тише, тише, – зашептал он в панике.
Паника стала первой эмоцией живого человека, которую явил Джоб. Он завертел головой, будто силился разглядеть, кто там скрывается за креслом, тело его напряглось, настроилось на физические страдания.
Фанни стояла над Джобом, будто окаменевшая, потрясенная подтекстом этих перемен. Жизнь. До сих пор Фанни знала только лицевую сторону жизни, а теперь она открылась ей с исподу. Несколько бесценных месяцев растранжирила она на эгоистичное, инфантильное нытье по поводу утраченной красоты, а Джоба за это время превратили в затравленное животное. И можно ли жить по-прежнему, когда в мире такое творится? Как сохранить рассудок? Способ только один: всю себя отныне и навсегда посвятить врачеванию этих ран. Кто знает – может, они в конце концов и затянутся.
За дверью раздался некий звук – один из характерных для большого дома. Фанни его и не заметила бы, но Джоб от этой мелочи вздрогнул и обеими руками вцепился в подлокотники. И Фанни, разгадав подтекст этого судорожного движения, рухнула на колени и, захлестнутая нежностью и жалостью, обвила Джоба обеими руками, прижала к груди.
– Не бойся, – приговаривала Фанни, удерживая его у самого сердца, чуть ли не укачивая, как ребенка, которого у нее никогда не было. – Они сюда не придут и больше никогда, никогда, никогда тебя не тронут, ведь ты вернулся домой.
Джоб молчал и слушал, слушал настороженно – да только не ее речи. Фанни захлебывалась состраданием, обнимала его, готовая защитить от всякого, кто посмел бы причинить ему новую боль. Четверть века назад Джоб жизнь бы отдал вот за это бессвязное любовное воркование, а сейчас отворачивал голову, поглощенный звуками из-за двери.
Итак, Джоб молчал и слушал – но слушал не Фанни. А бдительный пес, не меняя боевой стойки на более расслабленную позу, изучал их обоих, и горели в полумраке внимательные собачьи глаза.
Эту сцену Мэнби и застала. И это она, к величайшей своей досаде, стукнула краем подноса в дверь, потому что руки у нее дрожали.
Мэнби давно выработала линию поведения, единственно пригодную для разнообразных ситуаций, в которые столь легко попадала ее госпожа. Линия эта состояла в том, чтобы сохранять невозмутимость. Сегодня Мэнби хватило одного взгляда на миледи (когда та выходила из малой гостиной, а она наблюдала, приоткрыв дверь спальни), чтобы убедиться: возникла одна из этих ситуаций. И Мэнби скрылась в спальне, позвонила вниз, в кабинет мисс Картрайт, и спросила, не знает ли та, что стряслось. Ответ вынудил ее сначала схватиться за край столешницы – ноги стали как ватные, – затем, отдышавшись и собрав в кулак мужество, Мэнби решила: надо показать себя с лучшей стороны. Госпожа без ее помощи не справится.
В понимании Мэнби, старый хозяин так и остался супругом миледи – одним-единственным. Решение, которое давным-давно принял суд, Мэнби считала недоразумением. Если Господь соединил двух людей, речи джентльменов в кудрявых париках (сколь угодно долгие и многословные) их не разъединят – вот на чем стояла Мэнби. Хозяин вел себя не слишком хорошо, но ведь джентльмены не леди, их можно и нужно прощать. И госпожа, кажется, до прощения дозрела.