– Это она с ним развелась, – поправил Кондерлей.
– Какая разница!
– Очень существенная. Хорошо бы, ты это уяснила.
Наконец, Одри вычитала в «Дебретте», что 12 марта Фанни исполнится пятьдесят. Вот и все. Леди Франсес больше не выходила замуж, сказал Кондерлей; вообще он невольно изобразил Фанни этакой затворницей, чуть ли не девственной весталкой, и у Одри создалось впечатление, что леди Франсес после развода одиноко жила на Чарлз-стрит, заботилась же о ней верная горничная, имя которой, без сомнения, в свой срок появится в «Таймс», в рубрике «Преданные слуги».
– Бедненькая, – протянула Одри, испустила неглубокий, но счастливый вздох и сунула ладошку в горсть лорда Кондерлея. – Еще и бездетная, надо же. Вот не повезло так не повезло.
Впрочем, больше всего Одри занимал развод. Она постоянно поднимала эту тему и прожужжала Кондерлею все уши. Когда же, в конце концов, он упрекнул ее за неподобающий интерес, Одри стала оправдываться, что никогда еще не видела женщины, с которой развелся муж, и тем более не принимала таковую у себя в доме, и ей представляется, что эта встреча станет для нее чем-то вроде жизненной вехи.
– Это она развелась с мужем, – терпеливо поправил Кондерлей.
– Какая разница, – повторила Одри, похоже, не способная отличить правого от виноватого. – Развод есть развод – сам знаешь, Джим.
И Одри взглянула на мужа с вызовом: мол, попробуй опровергни. Кондерлей скрылся за полотнищем развернутой «Таймс», но Одри не унималась: тема развода была затронута ею вновь, притом очень скоро.
– Мама мне рассказывала, что королева, – завела Одри, подразумевая Викторию, – не принимала при дворе разведенных – неважно, виноваты они были или нет.
Поскольку Кондерлей оставался в газетном укрытии, Одри, чуть выждав, добавила:
– Дыма без огня не бывает – сам знаешь, Джим.
Кондерлей не свернул газету, не выглянул, и Одри, выдержав еще один коротенький интервальчик, разразилась очередной народной мудростью:
– Невозможно залезть в грязь и не запачкаться – сам знаешь, Джим.
«О мой бог!» – мысленно воззвал Кондерлей, и душевные силы покинули его. Уже много лет не произносил он эту фразу.
Когда приехала Фанни, оба они стояли на крыльце. Одри немало потрудилась, чтобы придать дому вид максимально гостеприимный: каждую комнату оживлял букетик крокусов либо подснежников, было извлечено из комодов лучшее столовое белье, а с книжных полок – книги вроде «Прогулок по Риму», способные, в представлении Одри, подкрепить силы женщины, которая оправляется после тяжелой болезни. К чаю все было готово. Кондерлей до последнего хоронился за развернутой во всю ширь «Таймс», но вот явственно послышалось, что автомобиль затормозил под самыми окнами. Он отшвырнул газету и поспешил с женой на крыльцо.
Теперь, когда момент настал, Кондерлея терзали сожаления, а еще ему крайне не понравилось, что Одри, и без того, едва не прижавшись к нему, столь нарочито берет его под руку. Он и так принадлежит ей: никто данный факт не оспаривает, – зачем же афишировать собственнические замашки?
Впрочем, он был несправедлив к жене. Бедняжка Одри отчаянно смущалась, потому и льнула к мужу. Кроме того, первой из автомобиля вышла Мэнби, и Одри решила, что она и есть леди Франсес.
– Подумать только, какая старая! – шепнула Одри мужу. – Это же надо – так ужасно выглядеть в пятьдесят!
И вконец смешалась, поняв свою ошибку, и раздосадовала Кондерлея несообразно глубине этой ошибки, что он с неудовольствием и про себя отметил.
Но вот и сама Фанни, пригнувшись, чтобы не удариться, выбирается из автомобиля. Кондерлей поспешил к ней, она подала ему руку – и впервые с того дня двадцатилетней давности, когда он участвовал в осушении прощальных слез, они с Фанни увидели друг друга, да еще столь близко.
«Бедный Джим!» – мысленно воскликнула Фанни; ей даже подумалось, а Джим ли это: настолько не хотелось верить глазам. Острая жалость пронзила ее сердце – зачем, о, зачем он так поседел, зачем он теперь такой… согбенный?
«О мой бог! Бедная Фанни!» – мысленно воскликнул потрясенный Кондерлей, ибо Фанни была накрашена.
Понятно, любая женщина, столь долго не видавшаяся с человеком, который нежно и глубоко любил ее, уж постарается прихорошиться. Вот и Фанни постаралась. Но Кондерлей, за десять лет в деревне привыкший к женщинам, что носят исключительно твидовые юбки, чьи щеки румянит исключительно ветер; Кондерлей, чья жена не применяла к своему лицу ничего, кроме воды и мыла, счел, что Фанни выглядит неприлично. Дело усугубляла ее худоба. Печально, когда у женщины вваливаются щеки, но если женщина покрывает свои ввалившиеся щеки румянами – это уже трагично.