– Учитывай, пожалуйста, что ты была почти девочкой, когда я… когда мы… состояли в теплых отношениях, – выдавил Кондерлей. – Конечно, с тех пор ты повзрослела.
– На днях Джордж Понтифридд сказал мне совсем противоположное. Точнее, он сказал, что я не взрослею слишком долго. Сначала я подумала: Джордж имеет в виду реальный возраст, – но нет, он говорил о душе, воображении, сострадании – о чем-то в этом роде…
– Ах, Фанни, женщинам вообще свойственно сохранять в себе нечто детское… – наставительно завел Кондерлей, мечтая, чтобы вошла Одри.
– То есть женщины до конца жизни остаются дурами, – улыбнулась Фанни.
Поскольку Кондерлей вместо ответа затряс головой, Фанни добавила:
– Ах, Джим, скажи я такое Перри…
– Перри?
– Перегрину Лэнксу. Ты его знаешь.
Кондерлей мрачно кивнул. Еще бы ему не знать. Он отлично знал, что после этого повесы Монтморенси… А впрочем, теперь-то какая разница?
– Скажи я Перри, – продолжала Фанни, – насчет того, что женщины остаются дурами, он ответил бы, что я фразу с языка у него сняла. Но ты, Джим, гораздо добрее, и… – «не так скор в суждениях», хотела она добавить, но опомнилась.
– Лэнкс сделал впечатляющую карьеру, – произнес Кондерлей, закуривая и стараясь перевести разговор на третьих лиц. – Он даже отказался от поста министра внутренних дел – слишком хорошие деньги зарабатывал в качестве адвоката, не захотел терять такой доход.
– Да, я в курсе. Удивительно, да? Но оставим Перри, а то, не ровен час, еще Гитлера начнем обсуждать.
– Почему бы и нет? Тема актуальная. Гитлер представляет большую угрозу.
Фанни вздохнула.
– Милый мой Джим! И ты туда же. Готов говорить о европейской ситуации – как все вокруг. Ладно, продолжай.
И Фанни тоже захотелось, чтобы поскорее пришла Одри.
– Так ведь на сегодняшний день это самая интересная тема, – возразил Кондерлей и стал проделывать некие манипуляции с трубкой, которая никак не раскуривалась.
– Значит, я, по-твоему, сильно изменилась? – выпалила Фанни.
Мгновение Кондерлей смотрел на нее, не видя связи, затем выдал умоляющим тоном:
– Фанни, прошу тебя…
И добавил:
– Я ведь тоже изменился, не так ли?
– У мужчин все по-другому. И потом, ты сам говорил когда-то…
– Фанни, прошу тебя, – снова взмолился Кондерлей.
– Не отпирайся, Джим. Помнишь, я однажды посетовала, что ты любишь только мою красоту, а ты сказал, что любишь мою душу. Ты тогда не лукавил? Потому что душа у меня прежняя, как бы я ни выглядела.
– Может, не будем больше напоминать друг другу, кто, что и когда говорил, – предложил Кондерлей, внутренне поеживаясь.
– Я, по-моему, говорила немного, Джим.
– Наверное, потому, что немного и чувствовала.
– О, Джим! Разве я не была предана тебе в те восхитительные годы, когда…
– Сказать, что я на самом деле думаю? – Кондерлей твердо решился задать разговору новый курс, ибо теперешний вызывал у него дурные предчувствия.
– Конечно, скажи, – ответила Фанни, готовясь к худшему.
– Так вот: ты всегда была – и всегда будешь – самой обворожительной женщиной в мире.
И Кондерлей отвесил ей церемонный поклон – такой был бы уместен разве что в Букингемском дворце.
Фанни откинулась на спинку кресла. Этот поклон, эта выспренняя речь наглядно показали, что между ней и Кондерлеем лежат целые континенты, целые столетия.
– А ведь ты обещал быть серьезным, – мрачно выдала Фанни после долгого молчания. – Извини, я не догадывалась, что мы с тобой теперь просто знакомые.
– Пока мы не поссорились, ответь, пожалуйста, что ты разумеешь под «просто знакомыми», – отчеканил Кондерлей, через силу глядя на Фанни.
Так было надо. Кондерлей пошел дальше: зажег все лампы, беспощадный свет залил библиотеку. Да, вот это правильно. Если не смотреть на Фанни, если только слушать ее голос – становится больно. Кондерлей не думал, что оно подступит снова – это тягучее, мучительное вожделение; разве мало он натерпелся от него? Тогда, в относительной молодости, сердце его трепетало от дивного голоса Фанни; увы, голос так и остался дивным. Поэтому Кондерлей должен взглянуть на Фанни. Конечно, он будет шокирован. Но для женатого человека шок лучше, чем мучительное вожделение. Господи, да куда же Одри запропастилась?
– Только это и разумею, – ответила Фанни. – Люди, которые просто знакомы, обмениваются любезностями, говорят друг другу только приятное. С этого начинаются любые отношения. Не представляла, что этим они и заканчиваются.