Кондерлята, сделала вывод Фанни, ни страха, ни робости не ведают. Так, малютка Одри, что сидела как раз напротив, громким шепотом обратилась к отцу – не правда ли, мол, папа, эта красивая леди красившее всех других, которых мы видели тогда в пантомиме? А малютка Джоан, что сидела рядом с ней, весело и без каких-либо намеков (Фанни, оставшейся в вязаной шапочке, очень хотелось верить в последнее обстоятельство) спросила, известно ли тете, чем юная дева отличается от девы старой.
– О, еще бы! Я это знаю с детства, – заверила Фанни, надеясь, что ответ не будет озвучен.
Однако Джоан от триумфа не отказалась и громко продекламировала:
– У юной девы – румянец свеж, у старой – прикрыта чепчиком плешь.
А малютка Джим указал ложкой на голову Фанни и выкрикнул:
– Плешь!
Девочки так и прыснули; вдохновленный малютка Джим снова воздел свою ложку и объявил:
– Тетя – крокус!
Озорник зашелся заливистым смехом и принялся раскачиваться и подпрыгивать на своем стульчике.
– По-моему, дорогая, – начал Кондерлей, выждав, пока уляжется веселье, чтобы не повышать голос, – мы слишком разбаловали детей.
– Это у них после церкви, – объяснила Одри, конфузясь, но в то же время и гордясь, ибо разве не продемонстрировали дети только что высокий интеллект и разве не высказали вслух, пусть на свой детский лад, мнения о леди Франсес, которое, конечно, сложилось бы и у епископа, и у мамочки, будь они здесь, за этим столом?
Прекрасное объяснение, подумала Фанни. Чудесно, если из церкви люди выходят в таком расположении духа. Ей вдруг представилась занятная процессия: церковные служители кувырком скатываются с горки; впереди на ходулях шагают викарии, замыкает шествие толпа прихожан, причем все за животики держатся от смеха. Ни разу до сих пор не случилась Фанни принять на свой счет какое-нибудь сомнительное замечание; вот и реплики маленьких Кондерлеев она сочла комплиментами; только лучше бы касались они чего-то другого, а не ее накладных волос. После дифтерии Фанни очень болезненно воспринимала все связанное с волосами, вдобавок подозревала, что Антуан ошибся с оттенком. Правда, он утверждал, что собственные волосы Фанни точно такого же оттенка, но если даже и так – почему этот оттенок больше ей не к лицу? Если даже у малютки Джима возникли ассоциации с желтыми крокусами, значит, Антуан схалтурил. Фанни отправится к нему в понедельник – да, в таком деле промедление недопустимо.
– Вам, наверно, хочется отдохнуть у себя в комнате, – предположила Одри, когда кофе был выпит, а дети уведены няней. От ее смущения остались крохи. Никто не мог долго смущаться при Фанни. – Просто по воскресеньям после обеда, – пояснила Одри, чуть покраснев, – я читаю в течение часа детям вслух.
– И что же, чтение действует на них так же, как церковь? – с надеждой спросила Фанни. – Если да, можно, я тоже послушаю?
– Боюсь, сегодня они слишком расшалились, – посетовала Одри.
– Видимо, дорогая, им нужно больше материнского внимания, – весьма сдержанно произнес Кондерлей.
– Я очень-очень постараюсь, – пообещала Одри.
Сказано это было с такой простодушной покорностью, что Фанни поддалась порыву – чмокнула Одри в щеку и воскликнула:
– Ах вы, душенька!
Никогда еще Одри не краснела так густо. Фанни вызывала у нее огромную симпатию, но в то же время Одри не могла отделаться от мысли, что симпатизировать ей – неправильно. И потом, в ее родной семье настороженно относились к слову «душенька». «Дорогая» и «милый» – этих слов вполне достаточно для выражения любви. Так же и в замужестве – Джим и Одри обходятся этими двумя словами, а ведь, кажется, сильнее, чем они, и любить друг друга невозможно. Один только раз Джим сказал Одри «бесценная моя»: в тот день, когда она произвела на свет малютку Джима, – но это ведь совершенно особый случай. Одри была и польщена, и смущена: леди Франсес не родственница, чтобы бросаться «душеньками».
Что касается Кондерлея, он лишь молча взглянул на Фанни и продолжил набивать трубку. Смутные мысли бродили в его голове. Возможно, Кондерлей тихо радовался, что до понедельника остается всего полдня; возможно, думал, что старость не так уж и плоха. Буквально через несколько лет его чувства окончательно остынут, безразличие сделается почти абсолютным, а желания умалятся до элементарных потребностей. Слишком смахивает на смерть? Пожалуй, рассуждал Кондерлей, большим пальцем утрамбовывая табачную крошку; зато какой покой.
Впрочем, до покоя предстояло еще дожить, а в настоящий момент Кондерлей, следуя долгу хозяина, должен был позвать Фанни на прогулку – скажем, по оранжерее. Слова Одри насчет послеобеденного отдыха Фанни проигнорировала, не оставив Кондерлею иных вариантов. Оранжерея, стало быть; никуда от нее не денешься.