– Пожалуй, – согласилась Фанни. – Отведем собак и начнем с чистого листа.
Кондерлей, однако, медлил расстаться с собаками. Пока они при нем, он по крайней мере может свистеть, может даже пуститься за ними в погоню.
– Но если мы их отведем, – продолжила Фанни, – то останемся один на один – без приличного сопровождения.
– Дорогая моя… – начал Кондерлей.
Поистине проницательность Фанни утомительна еще и тем, что высказывается с детской непосредственностью. Пятидесятилетнее дитя, с досадой думал Кондерлей.
– А вот здесь у нас, – сказал он, открывая дверь, – растут овощи и зелень.
– Прелестно, – отреагировала Фанни. – Какая пышная листва.
– А вот здесь, в холодке, – продолжил Кондерлей, первым вступая в оранжерею, – мы держим примулы.
– Прелестно, – повторила Фанни. – И много же у вас примул, я смотрю.
– Я их обожаю, – пояснил Кондерлей, нежно касаясь лепестков. – Очаровательные цветы, не правда ли?
– О да. Чем-то похожи на Одри.
– И мне так думается, – подхватил польщенный Кондерлей.
– Можно мне здесь покурить? – спросила Фанни, доставая портсигар. – Примулам дым не повредит? Кстати, Джим, – она щелкнула зажигалкой, – ты до сих пор не поинтересовался, зачем, собственно, я приехала.
Хорошо, что у нее есть зажигалка, думал Кондерлей: не то пришлось бы давать ей прикуривать от спички, – а у него в последнее время дрожат руки, и она, чего доброго, возомнила бы…
– Но ведь ты сама об этом написала в письме, Фанни: что хочешь повидаться со старым другом и познакомиться с его женой. Я был очень тронут.
– Все так, но дело не только в этом.
– Неужели, Фанни? – Кондерлей напрягся и огляделся – где собаки?
Собаки были очень заняты: в дальнем огородном углу выкапывали сельдерей, – ни на выход хозяина из оранжереи, ни на его свист никак не отреагировали.
– А вот здесь у нас, – завел Кондерлей, вернувшись (вид у него был дурацкий, он сам чувствовал – иначе откуда у Фанни эта улыбочка?), и направился к дальней двери, – растет аронник. Одри любит, чтобы на Пасху его было вдоволь.
– Да, для украшения церкви, – кивнула Фанни, но вслед за Кондерлеем к ароннику не пошла.
– Да, для украшения церкви, – кивнул Кондерлей. – А вон там, дальше, за аронником…
– В последнее время я много думала, – перебила его Фанни и прислонилась к притолоке, ничуть не интересуясь ни аронником, ни тем, что там за ним дальше.
– Вот как, Фанни? – снова напрягся Кондерлей, а почему – и сам не знал. Одно было ясно – свистеть сейчас собакам не выход.
– Да. Думала, сидя взаперти в «Кларидже».
– Странное место как для сидения взаперти, так и для размышлений. Там, за аронником, у нас растут гвоздики, – продолжил Кондерлей, с надеждой указывая на третью дверь. – Ты, наверно, обратила на них внимание – вчера в столовой стоял целый букет.
– Место подходящее, – гнула свое Фанни. – Я не выходила из номера и ни с кем не виделась, кроме Марты. Марту помнишь?
– Леди Тинтагел? Еще бы. Это самая очаровательная из твоих родственниц.
– Марта с мужем как раз были в Лондоне и случайно встретили Мэнби.
– Я очень рад, что Мэнби до сих пор тебе служит.
– Значит, Мэнби ты помнишь. А вот насчет трубки позабыл.
– Насчет трубки?
– Не бери в голову. Всего лишь подробности, – бросила Фанни и рукой, в которой была сигарета, как бы отмахнулась от прошлого.
– Так ты уехала с Чарлз-стрит? То-то я смотрю: на твоем письме, на конверте, написано «Кларидж». Правда, я тогда подумал…
– В доме на Чарлз-стрит теперь Джоб.
– Джоб?
Кондерлей не сразу сообразил, о ком это говорит Фанни. С тех пор как она в последний раз называла имя Джоб, минула почти четверть века.
– В последнее время он мне проходу не дает, – продолжила Фанни, изо всех сил стараясь производить впечатление здравомыслящей и ничуть не встревоженной женщины. – И я решила: отсижусь в «Кларидже».
Кондерлей сдвинул свои кустистые седые брови. Кустились они и раньше, а теперь еще и поседели.
– Фанни, что-то я ничего не понимаю.
– Вот и я тоже, – сказала Фанни с легкой усмешкой. – Словами не передать, Джим, как мне претит… – Она едва заметно перевела дух. – …капитуляция. Никогда я ни перед кем не капитулировала, сам знаешь. Вообрази, каково мне сдаться на милость собственных нервов! Каково опустить флаг…
Фанни замолчала. Кондерлей уставился на нее. К чему эти странные речи? У него дома странных речей не произносят; у него дома звучат речи исключительно спокойные, понятные и приятные, вот как ряды этих милых опрятненьких примул.
– По-моему, это было бы унизительно, – произнесла Фанни после паузы, в течение которой искала в Кондерлеевом лице намеки на прежнюю сердечную привязанность: старый друг утешит ее, надо только до него докопаться; старый друг ее, наверное, спасет.