– Это было бы унизительно, не так ли, Джим? – повторила Фанни, а поскольку Кондерлей все молчал, голос ее умалился до усталого шепота: – Унизительно капитулировать перед призраком, верно?
Да, но ведь сам Джим далеко не призрак: вон, стоит столбом, ни звука из него не вытянешь. Возможно, это потому, что излияния Фанни уместны были бы в кабинете врача, что таким не принято делиться с чужими стариками? В конце концов, внешний вид – своего рода символ. Джим выглядит не так, как прежде, потому что он сам уже не прежний. Он одряхлел, окаменел сердцем, стал скучным, пришибленным, заторможенным; он хочет (в приступе необъективности решила Фанни) только одного – избежать проблем. Что ж, это разумно и объяснимо: когда-нибудь она сама дойдет до такого состояния.
Кондерлей же, даром что выглядел иначе, даром что определенно поутратил сообразительности, все-таки остался прежним. Просто ему в последние годы требовалось чуть больше времени; новую идею следовало на него не обрушивать, а внедрять постепенно, терпеливо.
– Так ты говоришь о Скеффингтоне? – наконец уточнил Кондерлей.
– Вот именно – о Скеффингтоне. Мне довелось побывать за ним замужем, если ты забыл, – отчеканила Фанни, против воли чуточку съязвив.
– Но ведь ты сказала, что на самом деле он где-то в другом месте.
– Да. Сама знаю – это глупо. Игра воображения, и больше ничего. Но ты не представляешь, Джим, как это отравляет мне жизнь… – Глаза ее наполнились слезами обиды, беспомощности да еще и досады, и она, чтобы скрыть слезы, наклонилась и стала нюхать примулы.
Кондерлей встревожился. О чем говорила Фанни, он, хоть режь, не понимал, но заметил слезы и взял за руку.
– Боюсь, ты в беде, Фанни, – проникновенно сказал Кондерлей.
– Да, я места себе не нахожу. – Фанни повернула к нему голову и улыбнулась, чтобы не дать пролиться слезам.
Кондерлей продел ее руку себе под локоть, погладил ладонь и начал:
– Если у тебя проблемы, Фанни… – И вдруг, с новой решимостью, выдал: – Пойдем со мной. Прогуляемся, и ты мне все расскажешь, ладно?
И повел Фанни из оранжереи, позабыв свистнуть собак, позабыв, что, оставляя дверь открытой, подвергает свои бесценные примулы различным рискам. Он увлекал Фанни за собой – в парк, затем в поле, к отдаленному лесочку, за который уже садилось солнце.
Через час они вернулись. Шли медленно, рука в руке. Касание рук успокаивало и помогало идти, ведь оба они устали. Поглощенные разговором, они забрели дальше, чем следовало, и опомнились слишком поздно. Пришлось передохнуть на поваленном дереве у тропы, но отдых был недолог, потому что сидеть было жестко. Все, на что бы Фанни ни присаживалась в последнее время, казалось ужасно жестким – так она отощала. Кондерлею огромного труда стоило сесть на предмет, распложенный столь низко, подъем же с оного забрал последние силы.
– До чего мы с тобой оба жалкие и дряхлые, – улыбнулась Фанни, когда Кондерлей, самостоятельно встав на дрожащие ноги, помог ей подняться.
К тому времени она рассказала все о своей болезни, о Джобе, о визите к Байлзу и о страхе перед будущим, причем была настолько естественна, насколько это возможно с человеком, которого почти не узнаешь, когда смотришь ему в лицо. Фанни, однако, нашла выход – не смотрела на Кондерлея, а только внимала его мягкому голосу. Он примерно то же думал на ее счет с той лишь разницей, что Фанни, взглядывая на него, чувствовала жалость, а Кондерлей, взглядывая на Фанни, испытывал шок.
«Бедняжка Фанни, – думал он и невольно поеживался всякий раз, когда глаза его останавливались на этом жалком двойнике прежней Фанни, на этой пародии на прошлое. – Во что она превратилась! Да ведь это просто размалеванное привидение!»
«Бедный, бедный милый Джим, – думала Фанни. – Вот, значит, каков он на самом деле. Раньше этого было не видно, а теперь время оголило его, выпятило весь этот кошмар».
Тем не менее, когда Кондерлей, сам еле держась на ногах, помог ей встать с поваленного дерева, а она выдохнула: «До чего мы с тобой оба жалкие и дряхлые», – он стал убеждать ее, чтобы она себя с ним не равняла, ведь у нее впереди еще столько лет, столько лет этого, ну, в общем…
– Пригодности, – подсказала Фанни, ибо он явно затруднялся насчет подходящего слова.
– Почему бы и нет? – Кондерлей снова взял ее за руку, и они продолжили путь. – Человеку надо чем-то заниматься. Нельзя всю жизнь прожить…
– Украшением интерьера?
– Я совсем не это хотел сказать.