– Послушайте, дети, – заговорила Фанни, – есть две вещи, которые, пожалуй, помогут избежать ссоры…
– Я ни с кем не ссорюсь, – горячо возразила Одри и прямо-таки загрохотала чашками.
– Стало быть, пререкаетесь.
– Неправда – не пререкаюсь! – И Одри опрокинула молочник – не нарочно, разумеется.
– В самом деле, Одри, – завел Кондерлей, созерцая белую лужицу.
– Что бы вы там ни делали, на этот случай есть две вещи… – продолжила Фанни. – Первое: яблоко раздора – то есть я – может немедленно отправиться восвояси. Второе: яблоко раздора может остаться на условленный срок и с этой минуты обращаться к вашему мужу не иначе как «мсье Джим».
– Теперь вы надо мной издеваетесь, – воскликнула Одри, выхватила носовой платок и принялась рьяно вытирать молоко.
– Клянусь, что нет, – сказала Фанни.
А Кондерлей, вновь заняв себя намазыванием масла на хлеб, мысленно повторял: «Что за прискорбное отсутствие взаимопонимания!» – то есть фразу, которая для близких ко двору особ является эквивалентом куда более грубой: «Так и так вас обеих, чертовы куклы!»
И тут пришло спасение – точнее, троим участникам сцены показалось, что оно пришло, – ибо в зал ворвались сначала оживленные голоса, а вслед за ними и бодрые, разгоряченные их обладатели.
Их было четверо. Они носили фамилию Кукхем и доводились Одри отцом, матушкой и парой незамужних сестриц. Истинное чудо, учитывая добрую сотню миль между домом Кукхемов и Упсвичем, преклонный возраст кукхемовского автомобиля, готового развалиться в любой момент, и дороговизну бензина. Кукхемы никогда не заглядывали на часок-другой, а приезжали периодически, по графику, раза три в год, с чемоданами, и гостили ровно неделю.
Зимняя их неделя приходилась на Рождество, и теперь их ждали не раньше Пасхи. Тем удивительнее, что они приехали, кажется, посланные самим Небом, когда Одри нуждалась в них более всего. Она бросилась матери на шею, словно в истерическом припадке, покуда отец и незамужние сестрицы на три бодрых голоса объясняли свое приезд: погода, говорили они, выдалась такая восхитительная, они не устояли перед соблазном устроить пикник, а поскольку место для пикника выбрали по пути в Упсвич, то решили в кои-то веки не думать о цене на бензин, заправить полный бак и нагрянуть к милым Джиму и Одри; обратно они поедут вечером, в лунном свете – что, конечно, сделает этот день одним из самых незабываемых.
Дружной, любящей семьей были Кукхемы – вот так вот запросто собрались и укатили на пикник, да и в прочих маленьких радостях себе не отказывали, судя по восторженным возгласам. Этих возгласов они произвели немало и немало выслушали их от Одри, так что Фанни увидели далеко не в первую минуту.
Наобнимавшись вдоволь с Одри (по мнению миссис Кукхем, старшая дочь обнималась с энтузиазмом, чуть ли не театральным: уж не захворала ли дорогая девочка?), Кукхемы переключились на бесподобного своего зятя и вот тут-то и заметили Фанни, чему немало удивились. В глубине души (на поверхности оной была всегдашняя сердечность) каждый Кукхем решил дать Фанни кредит доверия. Добрейшая миссис Кукхем, менее прочих женщин склонная к подозрениям, даже добавила к кредиту мысленно: «Вот бедняжка», – девицы решили, что Одри принимает некую выдающуюся особу, и лишь отец семейства в смелом своем суждении дошел до весьма определенного: «Ну и ну!»
– Ах да, – поспешила пояснить Одри (на один блаженный миг она забыла о существовании Фанни, но ей напомнили взгляды четырех пар глаз). – Это подруга Джима. Приехала к нему на выходные.
Можно ли представить объяснение более неуклюжее, более провокационное? Кондерлей всей душой надеялся, что Одри сказала так без злого умысла. Уступившая примитивным инстинктам, не могла ведь она вдруг сделаться еще и злюкой? О нет, у Одри просто сдают нервы, хотя для Кондерлея, как для особы, близкой ко двору, сдающие нервы все равно тянули на «прискорбное отсутствие взаимопонимания».
И Кондерлей тотчас выступил вперед, и взял процесс знакомства в свои руки. Каждый из Кукхемов был отрекомендован Фанни по всей форме – с четким произнесением имени, с пояснениями: «моя теща», «мой тесть», «мои свояченицы», – в то время как относительно Фанни были названы только имя и фамилия, без дальнейших комментариев, и зал, на миг застывший, снова задышал свободно и наполнился веселым щебетом.
Казалось, в зал влетела стайка неугомонных воробьев. Кукхемы, настроенные всласть наобщаться, решили, что Фанни этому не помешает, сколь бы неожиданным не было ее нахождение в Упсвиче. Они сразу забыли о загадочной гостье: болтали, смеялись, ели торт и без конца подливали себе чаю. Обе девицы, отнюдь не малокровные, ни крошки не проглотившие с самого пикника (да и там они обошлись одними сандвичами), очень быстро уничтожили все поданное на стол, так что даже Фанни (устроившаяся подле миссис Кукхем, дальновидно решив, что в заданных обстоятельствах следует подружиться с матерью Одри), глядя на барышень Кукхем, выпила лишнюю чашку чая. Даже Одри прониклась этой почти рождественской атмосферой благодушия, чуточку оживилась и хотела уже мысленно назвать себя ревнивицей, но что-то ее остановило.