Записку, заодно с шиллингом, она протянула мальчугану, что случился поблизости, и попросила передать ее как-нибудь мистеру Хислупу.
– Отцу «’Ислопу? – уточнил мальчик.
– Полагаю, да, – сказала Фанни.
– Который на стуле стоит?
– Вот именно.
Уверенной рукой, как человек, который привык получать послания во время проповеди, Майлз взял у мальчугана записку, пробежал ее глазами, не сбившись с темы, и в упор взглянул на Фанни, что вклинилась в самую гущу паствы. Он воздел руку и быстро сотворил крестное знамение. Паства, несколько удивленная – обыкновенно отец ’Ислуп посреди проповеди знамений не творил, – все-таки сочла таковое необходимым приложением к словам и склонила головы, но Фанни-то знала, что крестное знамение адресовано ей, и, довольная, выдохнула про себя: «Милый, милый Майлз».
Стоп. Что он имел в виду? Что Фанни должна подождать? Что он поговорит с ней позднее? Что он дает ей отставку? Точно так же он осенил ее крестным знамением в день последнего прощания – но тогда отставку давала она. Нет, какая отставка? Майлз ее благословил, совсем как десять лет назад. Она закавычена в благословения – тогдашнее и сегодняшнее. И сразу Фанни стало легко и спокойно. Привыкшая к ощущению, что ее берегут и лелеют, в последние месяцы Фанни по нему тосковала – и вот оно вернулось.
Фанни, охваченная теплыми чувствами к Майлзу, приготовилась ждать. И вдруг спохватилась: они скоро останутся с глазу на глаз, а как она выглядит? Будет ли неуместным или неправильным открыть сумочку и привести в порядок лицо? Всего лишь припудриться – ни помадой, ни румянами, ни тушью Фанни сейчас не воспользуется. В конце концов, проповедь проходит под открытым небом, а это совсем не то, что в церкви, и вообще можно укрыться за спиной вот этого здоровяка.
Но Майлз, похоже, развил за эти годы не одно только красноречие: у него появилась нездешняя проницательность, ибо, едва Фанни шагнула за широкую спину, достала зеркальце и увидела, что с лицом срочно надо что-то делать, едва начала (со всей деликатностью и в уверенности, что ее не видят) наносить тончайший слой пудры, как Майлз, посреди своей проповеди (или рассуждения, или обращения, или бог знает чего) вдруг заговорил о блудницах.
Само по себе это, разумеется, ничего не значило – ведь каждый священник рано или поздно поднимает тему блудниц. Дело было в другом: вся Майлзова паства, как бы с целью подчеркнуть произносимое им, вдруг повернулась и уставилась на Фанни. Чистое совпадение, конечно, но оно непонятно почему так рассердило Мэнби, что она сверкнула на Фанни взглядом и выдала приглушенным, но отчетливым голосом (приглушенным потому, что почитала себя находящейся почти что в церкви, отчетливым же – потому что хотела избежать недопонимания):
– Дурное, недостойное вашей светлости место; напрасно, ваша светлость, здесь стоите.
– Не мешай, Мэнби, – парировала Фанни. На нее всегда все смотрят: она к этому привыкла, – и она не блудница – это ведь ясно; так какие могут быть проблемы? – Дай послушать.
И продолжила заниматься своим лицом (ведь невозможно, раз начав пудриться, прервать процесс на середине), удерживая нить Майлзовой речи.
Ах как он говорил! Все, чего касался его упоительный голос, мигом делалось важным и прекрасным. Что за страсть, что за убежденность! Майлз вибрировал не только голосом, а всем телом. Грешники всех сортов, блудницы, откупщики, неверные жены – все претворялись в чистое золото. Преображенный голосом Майлза, точно кистью старого мастера, каждый делался интереснейшей персоной: откупщик обретал весомость библейского персонажа, неверная жена – невесомость небесной мелодии. Когда Майлз добрался до неверных жен, его паства опять начала оборачиваться к Фанни, но Мэнби была начеку, и под ее грозными взорами любопытствующие быстро стушевались.
Сама Фанни ничего не имела ни против взглядов, ни против домыслов: пускай смотрят, пускай домысливают. Фанни не изменяла мужу – значит, и беспокоиться не о чем. Дурында Мэнби. Слуги вообще глупо ведут себя в подобных случаях – все боятся, как бы их или господ (которых они считают своей собственностью) не заподозрили в чем-нибудь неблаговидном. Жалкие создания, они лишают себя многих радостей, да и не только радостей, но еще и возвышенных наслаждений вроде поэзии, вроде ослепительных иллюзий. Ах, если бы слуги хоть вот настолечко прониклись ангельской простотой, которую дарит любовь на грани нежной дружбы – не принуждаемая законами, не отягощенная церковными клятвами, упоительная, тайная любовь! И пусть она кончается слезами, зато, пока длится, ничто в жизни так не согревает, как она, ничто так не ласкает душу. Вообще Фанни, исходя из собственного опыта, порой сомневалась, что дружба – настоящая, уютная, доверительная – возможна между людьми, которые не начали как любовники. Впрочем, Мэнби этого все равно было не понять.