– Я говорю о своей родной сестре, – пояснил он. – Хотя и ты мне тоже сестра, Фанни.
– Правда? Как это хорошо, – ответила Фанни. – Отношения между братом и сестрой такие удобные. Они подразумевают дружбу, не в пример нашим прежним отношениям того периода, когда… – тут Фанни нахмурилась, – когда твои посещения Чарлз-стрит отличались регулярностью.
Про себя она подумала: возможно, Майлз, на правах брата, пригодится ей в деле с Джобом. Он ведь священник: придет на Чарлз-стрит и сразит назойливый призрак одной силой веры.
– У меня их много, – чуть не вздохнул Майлз, но вовремя спохватился.
– Кого у тебя много?
– Сестер.
– Родители были плодовиты?
– Каждая женщина, которая бедна и угнетена нуждою, моя сестра, – ледяным тоном ответил Хислуп. Его покоробило слово «плодовиты» применительно к своим родителям, хотя он сам призывал плодиться и размножаться ту часть своей паствы, что состояла в браке.
– Вот как? – уронила Фанни. Сомнительная перспектива – влиться в толпу горемык, каждая из которых чает, что отец Хислуп, и только он, способен пособить ей с ее собственным Джобом. К тому же тогда Фанни пришлось бы встать в очередь. – Но, дорогой мой… – (Хислуп нахмурился), – я вовсе не бедна и не угнетена нуждой – я вполне хорошо обеспечена.
Майлз повременил возражать. Они как раз поравнялись с фонарем, и Майлз замедлил шаги, желая вглядеться в лицо Фанни. Компания, что двигалась им навстречу, почтительно сошла с тротуара.
– Ты хорошо обеспечена, Фанни? – переспросил Майлз. – Ты мнишь себя хорошо обеспеченной? Тогда позволь сообщить – продолжил он с торжественной уверенностью, – что ты практически нищая.
Но и это не покоробило Фанни, а совсем наоборот. Какое удивительное понимание, подумалось ей. Значит, ни душа, ни разум Майлза все-таки не подбиты жирком. Говоря о нищете Фанни, Майлз имеет в виду ее изголодавшуюся душу, ее ум, который на ощупь ищет опоры, и ее сердце, которое теперь, когда потерян даже Дуайт, рискует оголиться до состояния скелета. Словом, «нищета» относится ко всему, что дает сбой после пятидесяти. Майлз догадался интуитивно. Не иначе, эта по-женски тонкая интуиция развилась у него на почве полового воздержания. Такое случается даже среди животных – у Мэнби, к примеру, был кот, который, по воле обстоятельств лишившись возможности бегать за кошками, стал производить на свет котят.
Польщенная, Фанни улыбнулась и сказала:
– Я так рада.
Безжалостный свет уличного фонаря пролился на ее лицо.
– Рада? – изумился Хислуп. – Ты хоть понимаешь, что я имею в виду?
– Конечно. Что я – бедная, заблудшая душа, которая плывет по течение вроде щепки…
Удивительно, мелькнуло у Хислупа, как тают женщины, когда их души называют бедными и заблудшими. Фанни между тем продолжала:
– А раз так, ты, Майлз, мне поможешь не в вопросах веры – а с Джобом. Он чудовищно меня беспокоит, и с этим нужно срочно что-то делать.
Майлз вытаращил глаза. Какой еще Джоб? Память не подсовывала никаких Джобов. Когда они с Фанни начали встречаться, ее развод, а тем более брак, отошел уже в далекое прошлое, а сам Майлз, человек из совершенно другой среды, о Джобе никогда не слышал. Точнее, не слышал, чтобы о Джобе говорили просто как о Джобе. Он знал: в жизни Фанни был некто Скеффингтон – иначе откуда бы она взяла свою фамилию? – а также знал, что Скеффингтон был прелюбодеем (потому-то Фанни и пришлось с ним расстаться), но не ассоциировал Скеффингтона с Джобом.
– Кто это – Джоб? – спросил он, глядя Фанни прямо в лицо, жестоко исхлестанное ярким светом фонаря.
Ему вспомнилось, сколь упоительно прелестно было это лицо, и подумалось, что Фанни и впрямь бедная заблудшая душа, подобная щепке, что плывет по течению. Элегантная одежда, сверкающий автомобиль – какие это пустяки, и что они могут изменить, если их владелица не сознает своего положения, если тратит время, штукатуря руины храма, который разрушила, отступая, ее неверная молодость. Наивная, легкомысленная Фанни, сколь безнадежно она погрязла в суетности! Прежде чем вести ее к престолу прощения, прежде чем сделать к нему первый шаг, надобно заставить Фанни умыться.
– Бесценный мой Майлз, – заговорила Фанни, явно позабавленная вопросом (как же Хислупа раздражало обращение «бесценный»!). – Поистине твое неведение – как глоток свежего воздуха. Джоб – это мой бывший муж, но говорить о нем и о проблемах с ним здесь, при свете уличного фонаря, мне не совсем удобно: лучше сделать это у тебя дома. Словом, поторапливайся, Майлз.