– Так я и знала, что это Майлз вас подбил, – воскликнула Фанни, охваченная искренним сочувствием. Если Майлзу охота прозябать в нищете, если охота постом доводить себя до скелетообразного состояния – пусть занимается этим в одиночку, нечего тащить за собой сестру, превращать ее в старуху до срока. – Вы должны постоять за себя, Мюриэль. Это ужасно, что Майлз морит вас голодом. Хотите, я с ним поговорю? Будет толк, как вы думаете?
Мисс Хислуп уловила только первую фразу, больше ничего не слышала и только повторяла: «Майлз. Уличная женщина называет брата просто по имени. Не странно ли это? Не подозрительно ли? Не наводит ли на мысль о фамильярности или о близких отношениях? Нет, какие еще отношения! Их точно не было. Тогда… Какая фамильярность!»
– Вы что же, – заговорила мисс Хислуп, борясь с негодованием, ибо выпадают минуты, когда негодование охватывает даже самых кротких и незлобивых, сколь бы истово они перед тем ни воображали себе последнюю истрепанную простыню и пару медяков, – и в лицо называете моего брата просто Майлзом?
– О да, постоянно, – заверила Фанни. – Так поговорить с ним о вас? Сказать ему, как это нехорошо…
Мисс Хислуп, опять словно оглохнув, делала судорожные глотательные движения и повторяла про себя: «Майлза коробит, когда его называют просто по имени»
– Вы это начали, – спустя минуту заговорила мисс Хислуп (кошмарное «постоянно» она мысленно нейтрализовала отрицанием, и поэтому против воли в словах ее звучал сарказм), – вы начали это делать прямо на улице?
– На улице? – эхом откликнулась Фанни и удивленно взглянула на мисс Хислуп. – Нет, просто я давным-давно знаю Майлза.
Давным-давно. Мисс Хислуп опешила. Майлз, выходит, годами скрывал, что знаком с этой женщиной; да ведь это ужасно. Работа с такими, как Фанни, предполагает абсолютную честность, полную открытость – уж это мисс Хислуп усвоила. Мало в чем уверенная, она не сомневалась насчет методов обращения с уличными женщинами; чтобы священник виделся с одной из них наедине, чтобы годами его родная сестра и помощница в сей печальной сфере деятельности ни словечка от него не слышала!.. О, какая чудовищная ошибка!
Довольно долго мисс Хислуп была не в силах говорить. Когда же она собралась с духом и спросила, насколько давно – (ибо подозрение, невыносимое подозрение, уже змеей заползло в ее разум), Фанни, на минутку задумавшись, ответила: лет десять.
– Десять… – повторила мисс Хислуп; слово далось еще труднее, поскольку змея подозрения успела обвиться вокруг ее горла.
Десять лет назад Майлз вышел из дому священником, а вернулся – религиозным фанатиком. Другими словами мисс Хислуп не могла описать эту стремительную и полную в нем перемену. Майлз будто вздумал взять Царствие Небесное штурмом – и поволок с собой сестру. Бегство, паническое бегство от некоего происшествия – вот что это было. Майлз ринулся в аскезу, как в катакомбы: с отчаянной сосредоточенностью взялся спасать, чтобы спастись самому, – оставил уютный приход в благополучном Кенсингтоне, принял обеты и заставил Мюриэль сделать то же самое, навсегда отвернулся от земных радостей и вынудил к тому же свою сестру. Отныне уделом их обоих стало самоотречение, нивой – беднейшая часть района Бетнал-Грин, убожество которого Майлз, кажется, приравнивал к ношению власяницы. Почему? Десять лет мисс Хислуп ломала голову над этой тайной, не решаясь напрямую спросить брата – едва она обиняками подбиралась к теме, выражение лица Майлза буквально затыкало ей рот. И вот сегодня…
Мисс Хислуп вырвала руки из ладоней Фанни, взглянула ей в лицо круглыми от ужаса глазами. Неужели правда? Нет, исключено. Неужели Майлз – уже будучи в сане диакона и без ведома своей сестры – мог прочесть молитву перед завтраком, отслужить утреннюю мессу в церкви, пообедать, не забыв благословить пищу, данную ему, – и отправиться грешить?
Да еще и днем. Определенно Майлз грешил днем, ведь он никогда не опаздывал к ужину. И поэтому дурное, вершимое, сотворяемое (какое еще слово подобрать, мисс Хислуп не знала) при свете дня, становилось стократ гаже. Для темных дел существует ночь, говорила себе мисс Хислуп, трепеща, – это так, не то все супружеские пары – чей союз, между прочим, благословлен церковью – сами выбирали бы себе время, и не покидали бы ложа, и не представали бы вероятному визитеру одетыми подобающим образом до позднего вечера. Дополнительный привкус гнили приобретал мерзкий этот грех, ибо Майлз грешил под лучами солнца, созданного Господом. Это все равно что лилию золотить, вдруг подумала мисс Хислуп и устыдилась своих мыслей.