К счастью для репутации всех троих причастных, Майлз нашелся сразу.
Мэнби, которая и не думала уходить, которая в перерывах между своими «кхе-кхе» (перерывы делались тем короче, чем дольше Мэнби ждала в промозглой тьме) навостряла уши, как навострял их, прежде чем заткнуть, Хислуп, догадалась в итоге, что в парадном она не одна. Там, наверху, на лестничной площадке, кто-то был. И этот кто-то прислушивался к звукам, производимым ею.
Мэнби жуть взяла. Да что ж это делается по ту сторону двери, за которой скрылась ее светлость? Дверь отворилась и затворилась за миледи; через несколько минут отворилась снова и снова затворилась, но никто не спустился по лестнице. Почему? Ясно: этот кто-то остался на площадке, замер, еле дышит – потому что стережет ее.
«Гадость-то какая», – подумала Мэнби. Раньше ее слушали, только когда она говорила; теперь кому-то интересно ее молчание. Притом сам этот невидимый кто-то притаился на верхнем этаже, во мраке почти непроглядном; его и Мэнби разделяют несколько пролетов лестницы, которую не мешало бы как следует вымыть.
«Не всякая горничная ждала бы госпожу в этаком месте; тут преданность надобна вроде моей», – сказала себе Мэнби. Положение ее становилось все неприятнее, она уже не решалась покашливать – столь настороженная, потусторонняя тишина повисала после каждого ее «кхе-кхе».
Может, надо подняться, грудью встретить происходящее там, наверху? Вдруг злоумышленники выставили караульного, а сами заперлись в квартире и творят дурное с ее светлостью? Мэнби остановила только мысль о Майлзовой рясе. Джентльмены в рясах и в этих нелепых квадратных штуках с помпонами, которые они носят на головах, обычно добропорядочны, убеждала себя Мэнби, и закона не преступают. Впрочем, уверенность, и без того зыбкая, улетучивалась по мере того, как время шло, а туман, заползая в парадное через щели между косяком и дверью, худо к нему подогнанной, вынуждал Мэнби покашливать все чаще и чаще. К ее беспокойству о госпоже прибавилось беспокойство о самой себе: не схватит ли она воспаление легких, если и дальше будет торчать в холоде и сырости, и кому тогда, хворая, будет нужна?
Движимая удвоенной тревогой, Мэнби почти решилась подняться и поглядеть, кто там притаился на лестничной площадке, и вдруг, как раз когда она произвела одно «кхе-кхе» и приготовилась произвести второе (промежуток был наикратчайший), из квартиры послышался шум. Заваруха будет, живо сообразила Мэнби, крупная заваруха – такая, при которой никак нельзя присутствовать ее светлости.
Презрев страхи, Мэнби начала подъем. Со всей быстротой, на какую было способно ее дородное тело, она, пыхтя и отдуваясь, штурмовала лестницу, а Хислуп, уловив вибрации ее приближения, решил, что ему остается одно: встретить Мэнби и отвести к себе домой – иными словами, принять ситуацию. Как раз в этот миг дверь распахнулась, и Мюриэль, выкликая: «Майлз! Майлз!» – выскочила из квартиры, как полоумная.
Она едва не свалила Хислупа с ног – так близко он стоял от двери и так внезапен был ее собственный выход. К счастью, Хислуп вовремя перехватил руку Мюриэль – не то они оба попали бы в несказанно позорное положение. А поскольку никогда прежде Хислуп не замечал за сестрой даже признаков полоумия, он тотчас свалил вину на Фанни. Как Фанни это сделала и зачем, Хислуп не представлял. Одно было ясно: именно в Фанни причина буйного помешательства Мюриэль. Ибо Хислуп знал свою сестру как женщину бесцветную, лишенную эмоций и желаний, не способную к порывам. Мюриэль была словно автомат, и только бесовка вроде Фанни могла взбаламутить эту сонную душу. Если Мюриэль немедленно не замолчит, о скандале узнает весь дом. Весь Бетнал-Грин будет гудеть, если Хислуп не уймет свою сестру.
– Назад, – велел он вполголоса, свободной рукой нашаривая позади Мюриэль дверную ручку. Другая его рука, стиснув, словно клещами, запястье сестры, тащила ее обратно в квартиру.
– И ты со мной иди! – надрывалась Мюриэль, в свою очередь волоча к двери брата, притом с неменьшей мощью. («Боже, да ведь ее слышно коммунисту, что живет этажом выше; да ведь он станет высмеивать их обоих в следующей публичной речи!» – думал Хислуп.) – Ты всю правду скажешь – скажешь, глядя мне в глаза, да перед лицом этой женщины, Майлз! Я знаю! Я теперь все про тебя зна…
В этот момент подоспела запыхавшаяся Мэнби. В тусклом свете ей предстала сцена дикая и непотребная. («Ни в жизнь бы не подумала, – утверждала Мэнби позднее, описывая увиденное мисс Картрайт, – что святые отцы да ихние сестрицы этакое вытворяют. Хорош «Ислуп, нечего сказать! А еще обедал у ее светлости!»)