Нет, подобные драматические эффекты не для Фанни. Тем более что она, ворвавшись в гостиную, выдаст и собственное замешательство. Пожалуй, найденное ею решение говорило о слабости, но по крайней мере было оправданным с точки зрения здравого смысла: Фанни, в раскрытую дверь библиотеки увидав столы, что ломились от закусок, вошла, поманила за собой Мэнби, села и принялась жадно (ибо умирала с голоду) угощаться своими же собственными устрицами.
«Мокрая ты курица», – нашептывало сознание, но насколько же лучше быть курицей (пусть мокрой, зато сытой), чем на пустой желудок подняться в гостиную и навлечь позор на Сомсовы седины: позор, умноженный присутствием гостей! Разобраться с Сомсом можно и завтра: за ночь Фанни, глядишь, обдумает нужные шаги и предпримет их утром, а пока вдоволь поест.
Над головой у нее грохотало:
– Иди сюда, Мэнби, – позвала Фанни, поскольку служанка все топталась в дверях. – Настал твой час.
Мэнби вошла, но лишь для того, чтобы сказать: она сейчас запрет ее светлость в библиотеке, а сама поднимется в гостиную и положит конец этому безобразию.
– Даже не думай, – распорядилась Фанни. – Сядь и поешь. Ты, наверное, от голода чуть жива.
И Фанни схватила Мэнби за руку, силой усадила рядом с собой и выразила сомнение, что Мэнби и в самом деле такая брюзга, – не может этого быть.
– Брюзга, миледи? – повторила Мэнби, кипя негодованием на нарушителей порядка.
– Вот, отведай-ка лучше устриц, – сказала Фанни, подвигая к Мэнби большое блюдо.
– Ну и кто из вас орудовал за столом, пока пелись гимны? – вопросил дворецкий часом позже, когда вместе с толпой гостей шагнул в библиотеку и увидел тарелки, с которых явно ели, и бокалы, из которых явно пили шампанское (дворецкий еще не чувствовал себя виноватым, поскольку не знал, что разоблачен).
К тому времени Фанни лежала в постели, пробравшись в спальню по боковой лестнице, сопровождаемая Мэнби.
– Как ты думаешь, – спросила Фанни шепотом, замедлив шаги и сверху глядя на Мэнби, что стояла ступенькой ниже (ее доверие к слугам серьезно пошатнулось), – мы не застукаем какую-нибудь парочку еще и там?
– Где, миледи?
– В моей постели.
– О, миледи! – пробормотала Мэнби, смущенная донельзя (но после всего, что уже случилось, она, положа руку на сердце, не смогла бы дать уверенный отрицательный ответ).
Страхи не оправдались. Никого не было в спальне – даже Джоба. Разум Фанни, сосредоточенный на бедокурящих слугах, не улучил минутки, чтобы заняться Джобом, и тот, позабытый, утратил свою мистическую силу.
Пока Мэнби ловко и привычно расчехляла мебель, разжигала камин, тащила из гардеробной особое постельное белье и стелила постель, Фанни пыталась решить (шум из библиотеки долетал даже сюда, в спальню), кто же она такая – мокрая курица, которой боязно спуститься и положить конец кутежу, или женщина с золотым сердцем. Пожалуй, курица. А впрочем, это еще неизвестно. Зато известно, что завтра утром нарушителям не поздоровится, так что пускай радуются жизни, пока есть время.
Прислуга в полном составе за исключением Мэнби и Гриффитса завтра же получит расчет. Вина лежит на каждом – значит, и уволен будет каждый. Да, но каждый содержит либо вдовую матушку, либо парализованного отца – это ужасно осложняет задачу Фанни. Куда пойдут несчастные? Как и где заработают на хлеб, если станет известна причина увольнения? Бедняги, горемыки. А не надо было ужинать хозяйскими деликатесами. И потом, новенькие диванные подушки в чехлах из редчайшего, нежнейшего китайского шелка наверняка теперь все в бриолиновых пятнах (Фанни было известно, что мужская прислуга помадит свои волосы).
Негодование вспыхнуло при мысли о продуктах и подушках, но затрепетало и погасло, едва Фанни вспомнила, как славно сама поужинала в библиотеке. А насчет подушек – Сомс, наверное, проследил, чтобы к ним не прикасались. Какие, однако, фортели выкидывает негодование – вспыхивает и тут же гаснет! Вдруг оно и завтра поведет себя подобным образом? Как тогда Фанни восстановит порядок? А если кто-нибудь из нарушителей ударится в слезы? Не зальют ли они праведного гнева? С другой стороны, спустив вечеринку на тормозах, Фанни будет обречена делить кров с людьми, утратившими ее доверие, а куда это годится?